Структура наносит ответный удар

Когда я только поступил в ЕУ, то с коллегами историками нашел общий язык даже быстрее, чем с одногруппниками. Помню, от общажных я прознал, что факультет регулярно собирается в баре «Утка», но постеснялся туда прийти просто так. Зато не постеснялся прийти к декану Сэму Хирсту в его приемные часы и официально напроситься. Мол, я хоть и учусь на социологии, но интересуюсь историей XX века. Сэм рассмеялся, что к нему записались по такому поводу, и разрешил прийти. Позже в баре он даже угостил меня пивом и пообсуждал тактику Ливерпуля, за который тоже болеет. Много лет прошло, и вот коллеги меня не забыли и добавили в подборку каналов выпускников факультета. Очень приятно, и, конечно, не могу не порекомендовать подписаться на всех!

Рукописи не горят (но пылятся)

В 1981 году сектор теории и прогнозирования ИМЭМО намеревался выпустить коллективную монографию, в которой наконец-то обобщались результаты многолетней работы над собственной теорией международных отношений. В ней должны были принять участие и друзья института: востоковеды Евгений Примаков и Георгий Мирский, а также редактор журнала «Коммунист» Ричард Косолапов, который тогда тоже много писал по проблемам Третьего мира (правда, в довольно одиозном ключе, но про это в другой раз).

Увы, из-за масштабной атаки на академическое учреждение после дела «Молодых социалистов», по которому, в частности, обвиняли совсем молодых тогда Павла Кудюкина и Бориса Кагарлицкого, книгу печатать запретили и положили на полку – как и многие другие тексты, находившиеся тогда в разработке. 12 папок с черновиками книги совершенно случайно нашли при ремонте в здании института через сорок лет и решили все-таки издать. Вот наконец-то она пришла ко мне на руки! В ближайшее время будем это добро изучать.

Как вы знаете, я без шуток вполне себе stalinversteher: стараюсь вникнуть во все мотивы советского руководства, разобраться с политической конъюнктурой, не набрасываться заранее с огульной критикой и т. д. Однако в ситуации вроде этой даже мне сложно объяснить, почему партия (по крайней мере, ее самая консервативная часть) так любила совершенно бессмысленно поприжучивать собственную и без того жалкую интеллигенцию.

Вот собираются на квартире какие-то молодые научные работники, чтобы почитать зарубежную литературу. Вы мало того что сажаете их, так еще и цензурируете чуть ли не всех сотрудников своего чуть ли не самого главного экспертного института по проблематике Холодной войны, большинство из которых совершенно вам лояльны. Совсем смешно, что через два года вы все-таки додумываетесь выпустить молодежь из заключения, но вот решения запретить публиковать статьи и монографии вообще никак не связанных с ними работников так и не отменяете.

А еще через несколько лет многие из этих людей внезапно начнут кричать «Раздавите гадину!» с высоких трибун. Интересно, почему?

Наткнулся на просто лучшую цитату о необходимости изучать не только политиков, но и интеллектуалов и экспертов, которые на политиков влияют. Сам автор в такого рода влиянии знал толк чуть ли не лучше всех в XX веке.

The ideas of economists and political philosophers are more powerful than is commonly understood. Practical men, who believe themselves to be quite exempt from any intellectual influences, are usually the slaves of some defunct economist. Madmen in authority, who hear voices in the air, are distilling their frenzy from some academic scribbler of a few years back. I am sure that the power of vested interests is vastly exaggerated compared with the gradual encroachment of ideas.

Мы с коллегой Кондрашевым активно готовимся к обсуждению со слушателями стадий трансформации советской литературы и ее переводов в Первом и Третьем мирах. В процессе подготовки меня снова захватил общетеоретический вопрос, на который, мне казалось, я ответил для себя в ходе курса о социологии Бурдье.

Лучшее интернет-видео из тех, что я последнее время видел (а мне надо доверять, ведь я смотрю очень много нарезок с пукающими псинами и лучшими футбольными финтами 2000-х) – Славой Жижек и Стивен Коткин обсуждают сталинизм. Химия между ними на уровне классических фильмов про копов, которые недолюбливают друг друга, но вынуждены работать вместе. Уровень юмора зашкаливает. Must see BreadTube.

Товарищ Сюткин – суперзвезда

Если искать корни нашим разногласиям с Антоном не в совсем уж древних метафизических дебатах романтика Шеллинга и просветителя Канта, а в более современной социологической теории, то это, наверное, будет спор Блоха и Маннгейма. Вслед за последним я считаю, что нам принципиально не дано знать, какое общество придет на смену существующей связке капитализма, государств, наций и т. п. Может быть, это будет что-то более справедливое? Может, наоборот, мы откатимся далеко назад? В любом случае это не то, с чем могут работать ученые. Все, что мы можем делать, – исследовать ту противоречивую историческую конъюнктуру, которую мы видим перед собой и из которой намечается множество альтернативных стратегий для действия.

Что происходит, если кто-то заявляет, что все-таки знает, не только, куда идет общество, но и как устроена сама реальность? Наука кончается. Начинается пророчество. Оно может быть сколь угодно диалектически изощренным и тонким, но это не важно: последователи не будут в это вникать. Хорошо, если дело ограничится обращением язычников и переубеждением еретиков только с помощью книги. Но, если пророчество наберет силу и овладеет не только интеллектуалами, но и массами, будут и выжигания железом. На эту тему я писал как-то научную фантастику про гипотетическую победу сюткинизма, если помните.

Just for the record, я не считаю, что только советский и китайский коммунизм в XX веке обладали этим свойством универсального пророчества. Англосаксонский либерализм – такой же вариант секулярной религии спасения, оправдывающий действия своих последователей с точки зрения грядущего конца истории, где нас якобы ждет торжество рынка и демократии. Правда, если жертвами первой религии были в основном собственные граждане, то последователи второй переносили уничтожение язычников на территории государств Латинской Америки и Азии. Так что и либералам, которые уничижительно пишут про религию коммунизма, стоит сначала задуматься об их собственных отношениях с утопией, которая на наших глазах умирает.

Кроме того, я не считаю, что все такие квазирелигии спасения однозначно плохи. Если бы можно было просто посмеяться над их предрассудками! Блох и Сюткин отчасти правы: почти все хорошее в истории тоже рождается из необоснованных утопических надежд. Увы, социальный прогресс и взаимные угрозы ядерной войны – вещи друг друга не исключающие, а даже наоборот поддерживающие. Так что мне не близок ни примитивный антикоммунизм, ни антилиберализм. Хотя я скептически отношусь и к тому, и к другому. Пророчества – не ошибки истории, а ее базовые составляющие. Возможно, в самое ближайшее время нас ждут совершенно новые их формы. Из этого, я думаю, стоит исходить, когда мы пытаемся осмыслить противоречивое наследие полей Холодной войны и ее утопий, которые до сих пор нас не отпускают.

Победа коммунизма

Часто приходится читать, что политическая система большевиков окончательно легитимизировала себя дома и за рубежом только пройдя огонь и воду Второй мировой войны, что, пожалуй, правда.

Однако стоит заметить, что как минимум четыре коммунистических партии – французская, итальянская, югославская, китайская – тоже выковали свою популярность и респект через активное участие в боевом сопротивлении армиям Оси. Всеобщая забастовка – это мощно, например. Но еще мощнее, когда среди членов партии есть тысячи партизан с реальным боевым опытом.

Это создало для советского руководства горько-сладкую международную ситуацию. С одной стороны, коммунистическое движение наконец-то перестало быть мировым изгоем. С другой, никто в нем теперь не воспринимал СССР как единственный несокрушимый маяк в капиталистическом море. Мне кажется, вот тут и кроется причина радикально новой политики в отношении стран Азии и Африки 1950-х гг. Некоммунистические страны зачастую были попросту попроще и даже понадежнее в качестве партнеров.

Диалектика против Просвещения

За все время наших эфиров сегодня мы с товарищем Сюткиным размежевались, пожалуй, наиболее сильно. Некоторые вещи, о которых мы не согласны, конечно, относятся к фразеологии. Однако тонкости в определениях важны.

Скажем, «политика истины» звучит шикарно, по-философски, но я бы назвал тоже самое просто политикой, основанной на ценностях. Противопоставлять же ее надо политике, основанной на голой силе. Истина для меня только одна из ценностей; но ценность специфическая, имеющая смысл только в контексте научного исследования. Я не считаю истинами ни равенство, ни красоту, ни любовь. Это разные ценности. По-моему, умножение «процедур истин» все запутывает. Альтернатива: можно использовать славянофильско-народническую «политику правды» вместо западенско-кантианской «политики ценностей». Но Антон такой ход не делает.

«Коммунизм» Антон ожидаемо понимает, как, скорее, этический идеал равенства всех людей на Земле, а не как программу определенной партии. Мне такая формулировка вполне себе близка. Однако будучи совершенно отвязанным от задач классовой борьбы в традиции Маркса, Ленина или Мао, она становится совершенно абстрактной. Мартин Лютер Кинг тоже сражался за равенство, но был ли он коммунистом? Многие люди в современном Китае называют себя коммунистами, но ценно ли для них равенство?

Для меня социал-демократия – это как раз попытка проплыть между тираниями Империи Свободы и Империи Равенства, как называл двух главных действующих акторов Холодной войны, Одд Арне Вестад. Да, исторически ограниченная, не всегда последовательная, но по крайней мере не отягощенная ни звуком подъезжающего к подъезду воронка, ни запахом напалма по утрам.

Меня, конечно, тоже можно легко назвать абстрактным мыслителем, который за все хорошее и против всего плохого. В свое оправдание я скажу, что не позиционирую себя как философа. Тем более, политического. Мое дело маленькое – спасать социальную науку от монополистских притязаний и сторонников свободы, и сторонников равенства, на досуге размышляя о том, как эти ценности объединить.

Структура наносит ответный удар pinned «Товарищ Сюткин выздоровел, а значит, наконец-то готов убеждать меня, что сегодня надо продолжать верить в коммунизм. Если не в политический проект, то хотя бы в этическую доктрину. Я буду… А вот не знаю, что буду делать. Вдруг отброшу весь свой социологический…»

Товарищ Сюткин выздоровел, а значит, наконец-то готов убеждать меня, что сегодня надо продолжать верить в коммунизм. Если не в политический проект, то хотя бы в этическую доктрину. Я буду… А вот не знаю, что буду делать. Вдруг отброшу весь свой социологический скептицизм, сдамся под философским напором и поверю? Узнаем сегодня в 21:30 МСК! Кстати, подписывайтесь на наш канал на YouTube, чтобы не пропускать уведомления о предстоящих беседах.

Продолжаем разговор о 20-х годах ХХ века. В центре внимания - Китай. https://youtu.be/vHSKUAZgZC0?si=JoqwgUmyhCp002DN https://dzen.ru/video/watch/687cb53d519d1865a27d2b52

Обнаружил топовейшие лекции по отечественной политической истории XX века. У Александра огромный талант раскладывать, как лаваш, запутанные конфликты сразу со многими участвующими сторонами. Прям то, что нужно после чтения абстрактной теории игр Эльстера. Сразу много живых примеров социальных дилемм из внутренней и международной политики СССР. Пока досняли только до эпохи сталинизма, но, вроде, серию продолжать. Ждем новые выпуски про 1960-е! Надеемся, что Третий мир будет обширно представлен!

В ходе курса выяснилось, что меня и коллегу Кондрашева (а также Ленина, Микояна и много еще кого из советских руководителей) объединяет одна любовь – к немецкому пиву. Собственно, и все наши любимые советские сорта – это копии или вариации сортов, популярных среди рабочих и крестьян Германии и немецкоязычной Центральной Европы в целом. У нас тут тарифы выросли, так что ценник на классические немецкие марки просто конский. Приходится спасаться мексиканскими аналогами или калифорнийским крафтом, который, слава богу, пока еще не полностью переключился на ипы и прочее хипстерское барахло. Если не быть снобом, то потянет так вполне. Но все равно пивоварня Ayinger – любовь навсегда!

Мачо всех стран, соединяйтесь!

Посмотрел фильм Сергея Бондарчука-старшего «Красные колокола» 1982 года со звездой итальянских спагетти-вестернов Франко Неро в главной роли. Неро играет американского журналиста Джона Рида, который путешествует сначала по революционной Мексике, потом по революционной России, и везде учится правде жизни, которой его не научили в Гарварде и газете «Метрополитан». Я заранее предполагал, что от международной съемочной группы в такой год с таким-то главным героем надо ждать чего-то интересного, и не прогадал! Фильм действительно явно необычный на фоне того, что тогда крутили в советских кинотеатрах.

Во-первых, Бондарчук и его мексиканские соавторы сценария пытаются эклектично смешать католический и коммунистический символизм. Первая серия заканчивается мистической сценой, когда от ударов церковного колокола мертвые guerrilleros встают и идут воевать дальше. После чего Рид видит среди военной толпы беременную девушку, одетую как Дева Мария, и улыбается ей вслед. В конце второй части тоже показывают солдат и матросов, погибших в ходе штурма Зимнего дворца. Они, конечно, не воскресают. Зато выжившие поют Интернационал под руководством Ленина и остальных большевиков, и Рид не может удержаться, чтобы им не подпеть, а потом плачет.

Во-вторых, фильм ужасно мачистский. Джон Рид не только воюет – он участвует в довольно откровенных эротических сценах сразу с несколькими женщинами. По сюжету от первой своей любовницы – нью-йоркской светской львицы – он уходит потому, что она не понимает того, что он пережил в мексиканских окопах. Вторая девушка, на которой он в итоге женится в Петрограде, также показана изнеженной и глуповатой американкой, но зато «понимающей». Наконец, между предыдущими двумя ему хочет отдаться мексиканская крестьянка, но тот сурово отказывает… когда узнает, что у нее муж на войне. Что не мешает поглядывать за тем, как та переодевается. Бррр, крипотня… Рад, что феминизм меня испортил.

В целом, я жалею, что довольно поверхностно знаю советскую культуру и практически не знаю мексиканскую и итальянскую. Наверняка в четырехчасовом фильме куда больше отсылок, которые международная аудитория тех лет должна была легко считывать. Так что обязательно посмотрите фильм сами, а потом скажите, что увидели!

Дилеммы пролетариев

На выходных познакомился с Making Sense of Marx Йона Эльстера. Первой задачей книги является демонстрация того, что Маркс был важнейшим предшественником теории игр/ТРВ не в меньшей степени, чем Гоббс или Руссо. С этой задачей Эльстер справляется отлично. Его интерпретация самых базовых идей Маркса в терминах социальных дилемм капиталистического общества затягивает. Так, например, кризис перепроизводства для Эльстера похож на игру с неопределенным равновесием, в которой собственники предприятий только усугубляют падение всей экономики, преследуя эгоистичные интересы. Или штрейбрехерство наемных рабочих, по Эльстеру, рационально индивидуально, но с точки зрения коллективной рациональности приводит в политический тупик.

Другим удачным тейком по переформулировке марксовых понятий является идея политики как многосторонней игры, где с помощью то торга, то координации надо построить устойчивые союзы против общего оппонента. Эльстер называет это проблемой образования классовых коалиций. Надо признать, что Эльстер отлично знает корпус работ Маркса и их социальный контекст, поэтому исторические примеры про недоверие между ирландскими и английскими рабочими или роли земельной аристократии Британской империи как tertius gaudens в конфликте между городскими классами выглядят красиво. В плюс также идет доскональный разбор буквально всех кусков из трудов Маркса, где он нехотя признает государство как автономного игрока в политике и экономике.

Вторая фундаментальная задача Эльстера – это доказать, что та часть идей Маркса, которая не вписывается в игро-теоретическую логику, может быть отброшена как устаревшее наследие органистской метафизики XIX века. Это все читается куда менее убедительно, потому что сам Эльстер является приверженцем радикального методологического индивидуализма, который, по мне, в чем-то еще худшая упрощающая метафизика. Трудно не согласиться, что многим мутным гегельянским категориям типа смысла человеческой истории место на свалке, но как будто туда же должны идти категории Чикагской школы экономики о индивидах как максимизаторах полезности. Я в курсе, что в других книгах Эльстер вскрывает различные парадоксы методологического индивидуализма и критикует за непонимание их экономический мейнстрим, однако именно в этом тексте его подход плохо отличим от Гарри Беккера и иже с ними.

Скажу также о стилистике. Мне показались несколько скучными моменты, где Эльстер либо чересчур глубоко уходит в экзегетику трудов Маркса, либо душно и сухо пытается доказывать собственные утверждения логико-дедуктивными упражнениями в духе аналитической философии. Хотя возможно, именно эти части понравятся вам, если вам близок дух работ Сентябрьской группы. Я же эти части просто пролистывал.

В целом, книга заслуживает прочтения для интересующихся небанальной социологической теорией и историей социологии. Я бы поставил Эльстера в один ряд с Майклом Хектером, книге которого про групповую солидарность я уже посвящал пост. Оба, хотя и сторонники теории рационального выбора, все же совсем не дураки.

Легендарный Сюткин любит называть меня леволиберальным циником. Я отвечаю, что это его коммунистический утопизм – это полнейший наивняк и идеализм. Ну и леволиберальным циником я себя, разумеется, не считаю. Скорее, сторонником Просвещения и социал-демократии. Короче, продолжим выяснять философско-социологические отношения во вторник 21 МСК.

https://www.youtube.com/live/C1tgDj_V6Cs?si=cFjI-QgVBaNvsv_v

Холодная война цитат

Я не так давно выдвигал гипотезу о том, что влияние трудов Ленина на идейный строй Оттепели, возможно, не стоит преувеличивать. Так как труды многих других старых большевиков и меньшевиков оставались под запретом, ленинское собрание сочинений служило своеобразной воронкой для одобрительных цитат. Каждый борец со сталинской ортодоксией был вынужден ссылаться на условный 45 том, чтобы легитимизировать свои еретические взгляды через вождя революции.

Я бы даже расширил свою гипотезу. Мне кажется, что советские востоковеды находились под влиянием не только старых большевиков, но и западных авторов самых разных левых течений, которые уже не считались социал-фашистами, но по-прежнему хранились только в спецхранах. Например, Гобсона, Гильфердинга, Реннера – в общем, тех, на кого сам Ленин опирался, когда формулировал свои теории империализма и национализма. В своих мемуарах Брутенц и Мирский признаются, что читали очень многое из такой запрещенки, хотя не всегда называют конкретных авторов и работы.

Но это даже не самая лихая мысль, к которой я сегодня пришел, размышляя над этим вопросом. Что если почти в то же самое время для американских социологов другой непропорционально огромной воронкой для накручивания хирша служил... Макс Вебер? В самом деле, одни из первых переводчиков Вебера на английский – Чарльз Райт Миллс и Гюнтер Рот – были симпатизантами рабочего движения, но в условиях разгула маккартизма обсуждение классового вопроса можно было вести, только опираясь на авторитет проверенного либерального конституционалиста. Про историю битвы переводов Вебера я давным-давно рассказывал. Вот так Вебер косвенно легитимизировал мысли, почерпнутые американцами от ненадежных с точки зрения республиканского правительства США левых европейских авторов.

Круг окончательно замыкается, когда мы вспоминаем, что Вебер был довольно хорошо известен и среди советских историков, например, медиевистов. Тот же Александр Неусыхин продвигал свои тезисы по аграрной истории, вдохновленные Вебером, разыскивая хотя бы отдаленно похожие куски в трудах Маркса и Энгельса.

Что наша жизнь

Необходимость избавляться от штампов реалистического понимания международной политики последнее время все больше подталкивает меня к необходимости вернуться к изучению теории игр. Не в ее формализованной и математизированной версии, которая господствует сегодня в некоторых разделах экономики, а более интерпретативной и институциональной, которая, увы, вряд ли образует устойчивую школу или традицию. В свое время я узнал об амальгаме подобных исследований в социологии, антропологии, психологии и других дисциплинах, когда ассистировал Михаилу Соколову, но пойти за ним что-то помешало. Надо восстановить историческую справедливость! Младосоколовцы, в бой!

Несмотря на кажущийся индивидуализм, теория игр глубоко социальна. Правда, социальность понимается в ней в духе необщительной общительности Канта, отчасти с трагическим и даже экзистенциалистским пафосом. Как и создатели многих других современных проектов в социальных науках, фон Нойман и Моргенштерн бежали от центрально-европейского хаоса и пытались осмыслить его через проблему напряжения между индивидуальной и коллективной рациональностями. Согласно им, игрокам не всегда удается кооперироваться, но возможность кооперации всегда на столе. Хотя преодоление неопределенности – дело всегда тяжелое и часто неблагодарное.

Я думаю, что многие события Холодной войны как раз могут быть поняты как удачные или не очень решения социальных дилемм. Про Карибский кризис как про the game of chicken очень много написано. Думаю, это знакомый вам сюжет. Но почему бы не поразмышлять о советско-китайском расколе по модели другой игры – охоты на оленей? Или о постепенном распаде движения неприсоединения как о дилемме заключенных с множеством участников? Вообще, чем хороша эта традиция, так это тем, что в ней придумано много красивых моделей, которые лучше сочетаются с историей, чем принято думать. Образец для меня тут – прекрасная историко-социологическая книжка Ивана Ермакофф про падение демократии в Германии 1930-х и Франции 1940-х гг.

Старые читатели тут заметят, что еще одной проблемой является вопрос: как теория игр соотносится с социологическим структурализмом, который я так давно отстаиваю на этом канале? Честный ответ: пока понятия не имею!