​​#лингвистика #философия
В русском языке для отсылки к личности (person reference) мы используем личные имена и фамилии («Иван Иванов», «Иван Петрович»), термины родства («брат», «сестра», «твой деверь»), прочие социальные термины («мой начальник»), личные местоимения («ты», «Вы»), указательные местоимения («этот человек»), анафорические местоимения («таких людей еще поискать», «тот сказал ему»), притяжательные местоимения («ее книга»); помимо отдельных слов отсылка к личности выражается также в глагольных морфемах — например, делал vs. делала vs. делали. При этом у нас нет каких-то явных запретов и ограничений, кроме, пожалуй, степени формальности, закодированной в системе «ты / Вы», а также вытекающей отсюда невежливости употребления местоимения «он / она» при наличии участника, с которым идет общение на «Вы» (имеются еще разные экстравагантные детали вроде отсылки к «твоей матери» в ругательных выражениях, но этого я сейчас не буду касаться).

В австралийском языке пининь кун-уок, о котором я уже писал здесь и здесь, система отсылок к личности устроена гораздо сложнее:
▪️Сама система глубоко укоренена в сложной классификационной структуре родства; каждая личность при упоминании (даже незнакомая) должна быть встроена в структуру родства, без этого просто невозможна речь на пининь кун-уок.
▪️При отсылке к личности доминирует культурный императив осмотрительности и избегания прямой идентификации, т. е. априори речь строится так, что о личности говорится с осторожностью и как бы косвенно. Это объясняется верой в магическую силу слова: традиционное имя человека нельзя называть (за исключением нескольких контекстов), поскольку так можно нанести ему физический вред, вплоть до убийства; также следует избегать чрезмерной фокусировки на человеке во время разговора.
▪️Табу распространяются и на ситуации коммуникации с определенными категориями родственников (теща, шурин), в результате чего образуются целые регистры речи — «языки избегания».

Несмотря на множество ограничений, пининь кун-уок подталкивает носителей к тому, чтобы делать хотя бы косвенную отсылку к личностям, что связано с особенностью предикации. Это полисинтетический язык, т. е. в нем нередко один глагол с большим количеством морфем может выражать то, что мы кодируем в длинном предложении (о когнитивных следствиях см. мою книгу, с. 609–619); особенностью такого глагола является наличие большого числа «слотов» для «указательных» морфем. Так, например, если в русском предложении «Вчера Иван ездил в город» отсылка к личности дана в имени и окончании глагола, то во фразе из пининь кун-уок «Bene-bim-kurrme-rr-inj en bene-h-kordidj-kurrme-rr-inj» («они изобразили себя и поместили себя в форме чего-то неизреченного») содержится всего два глагола, которые включают пять и шесть морфем соответственно и отсылают к участникам пять раз.

Как в пининь кун-уок достигается баланс между императивом осторожного общения и необходимостью постоянной отсылки к личностям? Во-первых, имя человека может быть замещено термином родства, хотя — ввиду сложности системы родства и ее узуальной специфики — это не столько помогает, сколько осложняет жизнь (как я уже писал, триадные понятия kun-debi фактически заставляют говорящего постоянно делать многоперспективные «снимки» подвижной системы родства и отношений участников коммуникации). Во-вторых, имя может замещаться указанием родовой подсекции / клана («из подсекции X»), описательным сочетанием («мать такого-то»), ссылкой на место жительства или какой-то яркий признак («с длинным носом») — при условии, что участнику коммуникации достаточно данной информации для идентификации. В-третьих, широко используются прозвища и отсылки к этапам жизни человека («старый», «молодой»). В-четвертых, при упоминании умершего используется специальный «некронимический» префикс, присоединяемый к названию клана.

Об этих и других особенностях референции можно почитать в замечательном исследовании австралийского лингвиста и культуролога М. Гардэ (там же двухчасовой ИИ-подкаст по книге).