​​#лингвистика #философия
Как я отмечал в предыдущем посте, концепция произвольности языкового знака верна лишь отчасти, поскольку в языках мира, во-первых, имеются идеофоны или, шире, экспрессивы, т. е. звукоизображения (не путать со звукоподражаниями), а во-вторых, имеются грамматические паттерны сочетания звука и концепта / образа; наиболее известный паттерн — связь ближнего дейксиса с закрытыми гласными (русск. «тУт», англ. this), а дальнего — с открытыми (русск. «тАм», англ. that). Этот дейктический паттерн уже много лет изучается на материале нескольких сотен языков из разнообразных семей по всему миру — обзор литературы и относительно новый типологический анализ (на материале 101 языка) можно посмотреть, например, в этой статье.

Бывают и более красочные случаи. Если какие-то фонетические сочетания хорошо распознаются носителями языка в качестве связанных со смысловыми / образными моделями, то говорящие могут дальше расширять их, распространяя на другие сферы грамматики и дискурса, — возникает что-то вроде «символической» или «эстетической» грамматики, в которой широко представлены устойчивые паттерны звука и значения. Такие примеры встречаются в языках юго-восточной Азии, чему посвящена коллективная монография «Эстетика грамматики» (под ред. Дж. Уильямса, 2014).

Рассмотрим темиарский язык (австроазиатская семья), на котором говорят около 30 тыс. человек в северной части Малайзии. Конвенциональный способ употребления языка характеризуется краткостью, многослойностью и аллюзивностью (это не редкость в языках небольших культур, см. пример пининь кун-уок). Эта «поэтическая» черта сочетается с нетривиальными морфологическими особенностями. Так, фундаментальная дистинкция, на которой зиждется звуковой символизм, связана с отношением «я — другой», которое дополняется разделением действия (агенс) и претерпевания (пациенс). Противопоставлению «я — другой» соответствует фонетическое противопоставление «закрытый рот» vs. «открытый рот». Проще говоря, это как если бы мы в русском языке последовательно использовали звуки определенного типа для морфем, связанных с ближним пространством и активностью, и другие звуки для морфем, связанных с дальним пространством и рецептивностью.

В случае «ориентации на я» грамматические формы темиарского языка содержат закрытый гласный i, а также переднеязычные согласные (c, r и др.). Сюда относятся клитики первого лица, именительного и инструментального падежей, а также граммемы, отражающие «само-ориентированное» значение — ирреальность в глаголе (намерение, будущее время) и «повторение» себя. Этот тип ориентации подразумевает агентность и сфокусированность на себе («я делаю», «я намереваюсь сделать», «действие будет производиться с помощью X»).

В случае «ориентации на другого» используются грамматические формы, включающие открытый гласный a и заднеязычные согласные (гортанная смычка и h). Сюда относятся местоимения второго и третьего лица, клитика винительного падежа, депонентные глаголы и объектный инфикс для глаголов среднего залога. Этот тип ориентации подразумевает рецептивность и сфокусированность на другом («ты делаешь», «он делает», «я ударю его» и пр.).

В темиарском языке также имеется инкопификсация: это особый тип редупликации (удвоения), при котором копия конечного согласного основы вставляется в более раннюю позицию в слове (например, slɔg «лежать» => sglɔg «лежать (длительно), отлёживаться»). Формы с инкопификсацией подчеркивают «глагольность», сосредотачивая внимание на самом событии или процессе, рассматриваемом изнутри, т. е. выражают длительное, повторяющееся, многократное, распределенное действие (совокупность аспектуальных значений, известная в славянских языках как «несовершенный вид»). Иначе говоря, удвоение символически связано с множественностью, длительностью и интенсивностью (что часто имеет место и в других языках, ср. русск. «идешь–идешь и никак не дойдешь»).

Таким образом, темиарский язык является редким примером системного звукового символизма в грамматике — через расширение базовой дейктической дистинкции («я — другой») на иные смысловые сферы.