#философия
Друзья, хочу напомнить о своем конспекте / рерайте статьи, которая посвящена связи философии Платона с мистериями и, шире, греческой религиозностью. Речь идет о статье Г. Бетега «Платон о философии и мистериях» из свежего The Cambridge Companion to Plato (2022). Хотя академическим исследованиям проблемы «Платон и мистерии» уже несколько столетий, все же до сих пор обнаруживаются новые детали — как в языке и образах Платона, так и в нашем понимании мистериальных культов (археология, папирусы, и пр.). В статье Бетега обобщены новые материалы (немало интересного также в книге А. Бернабе «Платон и орфизм»).

Конечно, проблему «Платон и мистерии» невозможно «решить» — в том смысле, что у нас нет источников, в которых Платон прямо бы заявлял о своей философии как о развитии опыта мистерий или что-то в таком роде; к тому же о самих мистериях мы знаем не так много, как хотелось бы. Поэтому весь вопрос упирается в проблему систематичности и связности интерпретации — интерпретации использования Платоном мистериальной образности, элементов «технического» языка мистерий при описании философии (в «Пире», «Федре» и «Государстве»), специальной терминологии законотворчества (в «Законах» и «Государстве»), философского опыта как «прозрения» (в VII письме), а также эволюции платоновской мысли. На мой взгляд (и здесь я согласен с А. Найтингейл, Г. Бетегом и др.), наиболее убедительной является трактовка, согласно которой Платон со «среднего периода» намеренно вводит в свою философию мистериальную тематику, поскольку он вдохновлен мистериями, саму философию (и законотворчество) видит как отражение того же опыта озарения-прозрения (эпоптеи), что переживается в мистериях, а конечную цель философии считает тождественной конечной цели мистерий — рождению в истине (примечательно, что, согласно «Пиру», Сократ не дошел до этой стадии философствования). Отсюда, впрочем, не следует, что философские рассуждения, дискурсивные модели сугубо «вторичны»; напротив, для Платона важна «правильность», «логосность» мышления, соответствующая правильному «круговращению» ума-нуса — в раскрытии такого мышления, а также вытекающих из него социально-политических законов, и состоит одна из важных целей философии. Тем не менее без озарения-прозрения не может быть никакой философии и к нему нельзя прийти, «усвоив» чью-то философию, практикуя споры или построив какую-то схему действительности (на это множество косвенных указаний, но вполне открыто — в VII письме). И введение понятия idea / eidos (букв. «облик, вид») в «средний период» (в качестве ответа на сократические вопросы о природе «блага», «справедливости» и пр.) призвано подчеркнуть именно это: философское знание — это узрение видов-обликов, от внешнего вида «стула» и «стола» (а лучше — «красивого лица» и «движения богов-планет») до видов «блага», «справедливости», «единого» (обыгрывается двоякость значения idea / eidos как «внешнего облика» и «рода», «класса»). В основе философии лежит способность видеть умопостигаемый вид за внешним видом (или лучше — видеть внешний вид как тень умопостигаемого вида, по которому демиург и сотворил эту внешнюю сторону вещей). Важно подчеркнуть: именно видеть (не слышать, не обонять, не представлять и пр.) — поскольку за зрение и умо-зрение отвечает одна и та же способность, но по-разному направленная. В общем, кто не имеет опыта этого умозрения, тот никогда и не прикасался к философии — сколько бы он ни спорил о соотношении «идей» и «вещей». В конечном счете — парадоксальным образом — Платон не держится за «понятия», в том числе за «учение об идеях», более того, он как будто сам опровергает idea / eidos в «Пармениде» (хотя тут возможны разные трактовки). Но это только часть истории. Вторая часть — диалектическое мышление (чем и продолжается «Парменид»). Ключ к Платону — в единстве умозрения и диалектического, «логосного» развертывания. Мистериальная образность, безусловно, важна для понимания первой части, но мне не очень ясно, как она соотносится (и соотносится ли) со второй… Об idea / eidos была серия постов (отсюда и далее), а конспект статьи Бетега см. ниже.