#философия
Опубликована статья нашего ведущего антиковеда и платоноведа Д. В. Бугая об истолковании платонизма П. А. Флоренским. Статью могу рекомендовать как введение в тему, к тому же она написана довольно красочно. Что касается критики подхода Флоренского, то я не его апологет, и вообще я согласен, что Флоренский не дает историко-философское описание Платона. Он, скорее, стремится выразить дух платонизма, то мироощущение, которое лежит в его основе, первичную интуицию жизни. В данном плане мне его интерпретация (развитая впоследствии Лосевым) близка. И вообще наряду с хайдеггеровским видением платонизма это, как по мне, наиболее интересное и оригинальное понимание (хотя и Хайдеггер, и Флоренский весьма вольно обращаются с первоисточниками).

К сожалению, два тезиса омрачают впечатление от статьи. Во-первых, автор утверждает следующее: «Для Флоренского, как и для Хайдеггера, судьбы бытия зависят и определяются тем, какие слова, с какой этимологией были выбраны для выражения мысли» (с. 98). Тут ирония, на мой взгляд, не очень уместна, поскольку тема языка у Хайдеггера, Флоренского и у самого Платона — крайне серьезная, и, конечно, не сводится к простому выбору «слов» с какой-то там «этимологией» для выражения якобы готовой «мысли». Не забудем, что Платон — философ с сильной художественной, эстетической составляющей в мышлении, с поэтической и риторической подготовкой; философ, который был чуток к языку и рефлексировал над каждым понятием (ср. «Кратил»). Поэтому Флоренский (и позднее Лосев) вполне справедливо пытается вскрыть мотивы использования того или иного слова. Стремление «закрыть» этот вопрос ироничным комментарием, предполагающим упрощенную дихотомию «готовой мысли» и «слова для (всего лишь) выражения», не кажется уместным. Напомню, что я сделал серию постов о проблеме (непереводимых) понятий ἰδέα / εἶδος в мысли Платона и возможных «зрительных» мотивах вовлечения их в философский дискурс (см. отсюда и далее). Бугай вообще не дает ссылок на литературу по этому и другим вопросам, связанным с языком Платона.

Второй тезис, с которым я не согласен, это якобы «наивность» ассоциации Платона и мистерий. Флоренский в связи с этим действительно ссылается на эзотериков. Но дело не в отсылках, а в самой проблематике: связь Платона и мистерий / мистериальной образности обсуждается уже несколько веков, и, как можно заметить по последним работам, сейчас, скорее, мейнстрим платоноведения в том, что Платон вдохновлялся мистериями и видел цель философии — эпоптейю — тождественной цели подлинных мистерий (о чем вполне открыто сказано в «Пире», но что историки философии любят относить к «художественному приему» — «всего лишь слову», короче говоря). Кроме того, именно посредством «мистериального видения» эйдосов законодатели способны «переносить» божественный порядок в государственную сферу. Хотя в последние пару десятилетий появилось несколько монографий и два десятка статей по теме, Бугай вообще не дает никаких ссылок. Это заставляет вспомнить подход, распространенный в историко-философских работах (я сейчас не утверждаю, что его всецело придерживается Бугай), согласно которому «учение Платона» редуцируется к абстрактной дискурсивной схеме (напр., учение о «понятиях-идеях»), а все остальное отбрасывается как «культурная акциденция». Писал об этом здесь.

Вновь отмечу: я защищаю не Флоренского, а более целостное понимание Платона, которому препятствуют два упомянутых тезиса (кстати, можно вполне последовательно выстроить линию в пользу чисто «художественных» целей Платона в обращении к мистериальной образности — я с такой реконструкцией не согласен, но это хотя бы последовательная аргументация, а не игнорирование серьезности вопроса).

При всем моем личном уважении к Д. В. Бугаю (с которым я немного знаком), что нам сейчас действительно нужно — так это современный платоноведческий взгляд на наследие русского религиозного платонизма, с детальным анализом указанных выше и других тем (с высоты развития платоноведения за последний век). К сожалению, эта статья не приближает нас к чему-то подобному.