​​#философия
В средневековой Японии была своя «Кали-юга» — так называемая эпоха «конца Закона» (маппо), наступление которой традиционно относилось к 1052 г. н.э. Считалось, что с этого момента происходят тотальный упадок нравственности и забвение Дхармы. Как отмечает в своей замечательной книге Шарлотта Юбэнкс, встреча со священными фрагментами сутр осмыслялась как редкое явление, вероятность которого сравнима с тем, что слепая черепаха вынырнет из глубин океана и попадет головой в отверстие единственного плавающего обломка древесины; рождение в человеческом теле вместе с возможностью слышать Дхарму также уподоблялось попытке продеть нить с небес в игольное ушко на дне моря. Как известно, из индуистской Кали-юги напрямую вытекала новая форма религиозности — тантризм; нечто подобное произошло и в Японии. На фоне всеобщего упадка главной монашеской медитативной практикой становится «созерцание нечистоты тела» (фудзёкан), направленное на преодоление сексуального влечения и других страстей через подробную визуализацию стадий разложения трупа. Эпоха конца Закона превращает созерцание распада в основной инструмент духовного пробуждения: медитация фудзёкан разрушает иллюзию привлекательности тела, обнажая его подлинную природу как гниющего, исполненного нечистот и смертного сосуда. Не случайно, что главная метафора этого периода — тело как «раскрашенный кувшин, наполненный нечистотами и гнилью».  
 
Если в монашеском контексте медитация фудзёкан являлась строгой, внутренне направленной техникой, предназначенной для подавления эротических импульсов неофитов, то в народной литературе сэцува созерцание гниющего тела превращается в захватывающий, полный визуальных подробностей спектакль, ориентированный на широкую аудиторию (и то же в живописи). Средневековый писатель Камо-но Тёмей (1155–1216) приводит историю ученого, который после смерти своей возлюбленной не мог расстаться с ее телом и в течение нескольких дней созерцал постепенное гниение трупа, пока запах и вид разложения не пробудили в нем непреклонную веру и желание принять монашеский постриг. В другой истории буддийский священнослужитель преследовал одну даму, и когда она согласилась на встречу, то предстала в состоянии полной запущенности — с грязными и нечёсаными волосами, желтым лицом, в грязных одеждах, запятнанных кровью, т. е. сознательно явила себя в качестве пособия по медитации фудзёкан. При этом в литературе сэцува отмечается явная гендерная асимметрия: в сюжетах фудзёкан мужской персонаж выступает в роли созерцающего субъекта, осознающего бренность плоти и обретающего спасение, тогда как женщине уготована участь гниющего объекта или (в лучшем случае) роль персонажа, испытывающего отвращение к собственным нечистотам.
 
Философская концептуализация медитации фудзёкан представлена в сборнике тэндайского монаха Кэйсэя «Канкё но томо» (1222). Автор описывает свое отроческое переживание при виде трупа 19-летней девушки, убитой и брошенной у реки. Девушка была тайной любовницей женатого мужчины, и ее изуродованное тело, лишенное рук и ног, вызвало у собравшейся толпы ужас и отвращение. Описывая эту кошмарную сцену, Кэйсэй постепенно начинает вплетать в свой текст цитаты из великих буддийских учителей — Нагарджуны, Гэнсина и других. Связывая разорванные члены гниющего трупа с цитатами из канонических трактатов, Кэйсэй стремится «сшить» распадающуюся реальность в единую ткань Дхармы и в конце побуждает читателя стать соавтором, завершив акт цитирования в своем собственном сознании. С опорой на этот и другие примеры Юбэнкс утверждает, что человеческая плоть выступает в средневековой японской литературе символом священного текста: чем больше тела, тем меньше Дхармы, и наоборот — чем меньше тела, тем больше Дхармы. Тело играет роль сакрального объекта: через его трещины, отверстия и раны выплескиваются мирские нечистоты, после чего через них же начинает просвечивать нетленное, предвечное буддийское Слово.
 
В общем, если ваш ретрит не похож на этот, то даже не пытайтесь меня звать 😊