пиши расширяй

Йоанна Лемпицка (род. 1995)

Праздник трубы

Рош ха-Шана прекрасен и кругл, как хала,
кармашек года. Томек пёк её с тыквой,
год с шалфеем. Масло. У Софы, у Софы
мы говорили с Ханой из Любляны о Шаламуне.
Она ела ajdovi žganci. У Софы, у Софы
я думаю о Дионицетти. I'm ok,
замени все жидкости и дуди, достань
ещё одну табуретку, для Петра. Это ад, это кофе.
У них с Крисси были мыши, но мы поместились. Крысы
отлично плавают. В Дунае, через Дунай,
крыса забирается мне в голову и начинает думать:
Buffalo buffalo buffalo Buffalo. Polonishe.
Kunsthalle. Ползу к Пикассо, хотя только
Лор имеет значение. MQ. Mumok. Заберусь наверх
и скачусь в самый низ. К Дунаю. К реке.
Выверни свои карманы реке. Ты должен издать 100
звуков. Доброй печати. И тебе того же.
И тебе, и тебе того же.


Из «Zeszyt ćwiczeń» (2023). Перевод с польского Александр Цагир

Dmitry Gerchikov

when we go to the west bank,
the desert will bloom with smoldering cellophane

when we go to the west bank,
we'll see a border post and nothing else

men in helmets and bulletproof vests
will interrogate us for 10 hours

where we’re from, why we’re here, what we want to see,
what we think about the

coldest day in 10 years of record-keeping,
whether we’re lovers or just friends

when we go to the west bank,
the west bank will come to us

we’ll feel it with our entire skin
how it seeps through the body

like a fata morgana: blade of beam cuts through
an airy cube the color of faded khaki

the coldest day in 10 years of measurements
will turn out to be surprisingly warm

when we go to the west bank,
we’ll remember who we were in a past life

ghosts of former incarnations
will meet on the highway at night

with canvas bags filled with
the whitest, the saltiest cheese

the crumbliest, the cheapest tobacco,
the most viscous, most delicate butter

this is the warmest among the coldest days
in a succession of the longest, the shortest days

when we return—we’ll see
that we shouldn’t have gone anywhere

when we return—we’ll see
that the west bank is in every drop

of rain that never fell,
in every stone of unfallen hail

when we travel to the west bank,
we’ll remember who we were in a past life

he was a canvas bag, you—white cheese,
she—the shortest day in a string of the longest days

but no one was reborn as the west bank,
not even birds know what’s going on in these parts

so when, when will we be reborn as the west bank,
to find out what’s really happening there

to watch how the desert will bloom with smoldering cellophane,
to see the border post and nothing else

translated from russian by lisa kh. 😾 edited by dani s. 🧑‍🍳

Василий Бородин

a serpent outlived its own tail
the Serpent outlived its own Hell
an action-man outlived his doubtless feat
a doubtful man outlived a common laugh at him

think a pebble that floats over shiny white sand
lights around it readily strum themselves golden
and the sinners cry tears onto each other's shoulder
and the saints keep it silent away from the flock

then a saint raises high his proverbial finger
"now imagine a deep and significant thought
it’s delivered with words not a bundle of pictures
at the start there are thousand layers of plot

yet in time, small at first, there appears a hole
soon the sense is all pierced through and through like a sieve
and the darkness flows out as if through a sleeve
then some kind of a new sense will kind of console

yet we’ll stay scared to speak and too shameful to hark"
and his cloak is then taken and quietly marked
and he’s thrown with the sinners to wallow and weep
in the slush of their tears where they sorrily creep

other saints pray in silence at the distance henceforth
and a new boulder rises from the snow-covered earth
and the sun all around blurred and frosty with light
and the whirly winds wind oh the whirly winds wind

life outlived its gesture of embrace
death outlived the humility of discoverers
and the empty white air flies its feathery dress
it’s the size of a faraway country the size of silence

пер. с рус. Михаила Навина

Элейн Эки

Мужчины в шёлковых ночнушках

Всякое письмо — своего рода
трансвестизм.

Мужчины в шёлковых ночнушках.
Женщины, пьющие портвейн
и курящие тонкие сигары.

Вообразите Флобера, Пруста,
Малларме в женском платье.

Или женщину (любую женщину),
примеряющую мужскую власть:
«И вот я облачаюсь
в вашу кровь, ваши войны».

Это как одеваться
в тёплой комнате
прохладным днём:

ускользающая улыбка
личности,
когда та отходит ко сну.

Всё накапливается внутри.
Вы читаете Рильке
и становитесь Рильке.

Ничто не прервёт это
бесконечное течение
превращений одних личностей
в другие, непохожие,
даже в предметы или животных.

Во сне я отнесла свою
голубую рубашку с пентаграммой
в химчистку,

и там мне сказали,
что целых три месяца
будут
отстирывать от неё оборотня!

пер. с англ. Анны Сидоренко

Нанни Балестрини (1935-2019)

Вроде того (1961)

Это вот – швы, это – обрывки
ношеной тобой одежды, непредвиденный интервал
на асфальте, где мы еще поживём, это облако,
вполне себе схожее с остывающим

чайником, с лицом заболевшего,
голубое как ресторан, как даль,
должно быть уже девять, сборы
подходят к концу, дистиллированные маки,

если верить глазам, выползая с крыши
на вершины остриженных сосен, но
пренебрегаешь названием, успокаивая прохожих,
которые все почти разошлись, припрятали

необходимое, и лодка, которую ты никогда
не находишь, но необходимая, ведь когда-нибудь
неглядя нас переправит туда, где
встретимся, даже если так не бывает, и движутся

ещё неопределенные местности, где
резкие контуры открываются взгляду...
Допустим, небо тогда переменится. Как я
переменил бы тему, мало ли кто

заметит, грохот, что мешкает приглушенно
даже в часы полдня, и глубина
и камни у тебя под спиной, или побег
существительных, искаженных обратными схемами -

в любом случае ничего нового, засохшие
локти, места хватает только для одного,
и едва протолкнувшись к выходу из тесного дома,
ты выберешься, если знаешь, как долго я тебя жду

(пер. с итальянского ани гуминовой)

Тоциус (1877–1953)

словно бунт

словно бунт, словно гнев,
выраженный стоном. Хруп-
кость детского тела
(пронзённого молнией),
что в стихах – обожённо – становится целым.
Резкий крик цесарки
оборачивается сомнением в Боге, том Боге,
что далёк, так далёк и лежит в пустоши.

Что есть скорбь? Как ощутить утрату?
Создаёт ли тёмный древесный узор дерево?
Есть ли жизнь после смерти?
Рождается ли метафора без боли?
Нет страны столько далёкой и столь пустынной…
О благость Божья, навеки недовоспетая…

О Боже, Твоя бесконечность, Твоё величие
никогда не вернут мне моего любимого ребёнка.
Не будь смерти, не было бы стихотворения.
Не будь стихотворения, не было бы смерти.

Господи, прости мне мои ожесточенные строки!
Только знай: Ты забрал моего ребёнка –
прозрачную бабочку
с пронзённым насквозь крылом.

Перевела с африкаанс Лиза Хереш

Илиас Станекзай

Гилас*

Мой отец иногда называл вишню стаканом, а стакан вишней
Мой отец иногда путал мужской род с женским
Мой отец иногда говорил на чужом языке
Мой отец много молчал на его и моём
так называемом языке отцов


*Гилас – вишня в персидском, армянском и ряду других языков.

Перевод с польского Лизы Хереш

Альфонс де Ламартин

38. цветы

о земля, презренный шмат буууэээ,
из тебя прорастают цветы-моргенштерны,
СПАСИБО БОГУ который встряхивает
и освежает ими грудь:
Альпийская свежесть, Ядрёный лимон, Сирень о пяти лепестках

без этих урн, в которых пшик за пшиком
небо поит нашу поступь Актимелем,
от мира бы не осталась засохшей мармеладки,
и GPS-Гузеева забыла бы дорогу до неба

мы бы сказали: зачем сталкерить
это чувство, что вновь разыгрывает дебют Гроба?
[g2-g4]
если от Ямы остались лишь ментовские заборы,
не лучше ли арестовать самих себя на пороге?

но чтобы спрятать за капчей от нас мотоциклы,
светофоры, развилки, дороги до …моя печали,
ты сеешь в ёлочку паркета надежды,
как подбивают саван цветами

и ты, моё серде4ко, серде4ко грустное & печальное,
помнишь, какого разгрызать сигаретные кнопки?
в пепельницы после дождя варят _бычковый суп_
и едят вприкуску с активированным углём

пжлпжлпжл, пусть расцветут ещё
аэрозоли в ноябрьском свечении,
летний вечер испаряется, оставляя на горизонте
300 мл Прованской лаванды

нет, неспроста мой внутренний ребёнок
прикуривает от делулу и подносит сигарету к баллону:
грядёт взрыв белого карлика, сегодня
в школьном туалете подают коктейль Молотова

позднее добавление (1842) к сб. Méditations poétiques (1820)
перевело Лео Задерновски

Арыятна Гамэз Сото (нар. 2001)

Oxxo, якая заўсёды побач

У Oxxo
усе мы роўныя

ня-мейсца
якое можна адшукаць
паўсюль
жоўтае шэрае чырвонае

Кажуць, што ў Мэксыцы можна
натрапіць на яго на кожным рагу

Я кажу, што яны зьяўляюцца
пасьля адозвы
калі я п’яная
альбо галодная

Магу запэўніць, што выспа
на якой жыла Мэлузіна
гэта адна з гэтых крамаў

гібельная піраміда
з прамоваў сястры Хуаны
ня што іншае як цень
ад шыльды кругласутачнай Oxxo
якая асьвятляла сьвет
пакуль не спала

Пэўна, за яе сьценамі
можна адшукаць разьвязак тэорыі струнаў
замарожаную галаву Ўолта Дызьні
і поўны збор твораў Цэсарэа Тынахэра

усё згубленае ў гэтым горадзе
можна адшукаць у сутарэньнях Oxxo
і ўсё, што праглынае мора,
Oxxo выплёўвае ў свае халадзільнікі

Гэта прасторава-часавае скажэньне
дзіра, зь якой паўстае ўсё:
нічога больш за касьмічнае сьмецьце

самая пасьпяховая замова ў гісторыі
аднойчы я чула
што калі паўтарыць слова Oxxo тры разы
насупраць люстэрка а трэцяй ночы
твая хата пераўтворыцца ў краму

Кажуць, што ў мэтро
ёсьць схаваныя тунэлі
якія злучаюць сакрэтную сетку Oxxo
і там можна напаткаць
дзіўную дзяўчынку-канібала
гіганцкіх пацукоў
наватарства ў паэзіі
якое вызначыць гэтае стагоддзе

бо пакуль існуюць Oxxы
мэксыканскія паэт:кі
з голаду не памруць


пераклад з гішпанскай сені стасюкевіч

Николас Петрас ван Вейк Лау (1906-1970)

Прощание

Ты ушла и живёшь
в серебряном хостеле посреди снегов
твое окно всё ещё каждую ночь
тремя сияющими глазами глядит на площадь
площадь это деревья и ветер и деревья 
ветер ветер
и зимним днём кто-то кормит
чаек крошками бросая их против ветра

перевела с африканс Лиза Хереш

КАМБУЧА

with SONIA NOWACKA duo
feat. DON MEE CHOI x KATARZYNA SZUSTER-TARDI

баба камбучу
дзед камбучу
Рышард камбучу
маці камбучу
суседка камбучу
бацька камбучу
Кася камбучу
сёстры камбучу
браты камбучу
пляменнікі камбучу
пляменніцы камбучу
дзеці камбучу
сябры камбучу
усе паціху сёрбаем камбучу


пераклад з польскай Чаславы Мілашкі

Из Лесли Скалапино




изменились не ассоциации, а пространство 
– черные холмы без дождя – только 

——————
птицы – волны 
клетки муравейники стены льют фабричные химикаты из труб – водопады –

маленький темный торакс наполняется — не будучи в себе – или в них – льется струя [и] гладь воды 

только живое умирает не будучи одновременно таковым – чей-то темный маленький торакс– падает горизонтально? Только там 

меняют ли что-то горы? – 

——————

«в» ночь не переносит

чья-то ходящая  «темная» ночь – (ходящая по воде) – ряды ползущих вверх людей 

какое отношение к его существованию? (одновременно)?

——————

«нельзя встретить» – (в настоящем это
«одновременно») ряды ползущих по углю людей 

переносить – не «встречать» ночь (?)
пространство 

кто-то не  заполняет – темные муравейники торакс
ночная молния – «встречает»?
——————



(Перевод Виктора Ив и Марины Богдановой)

[огромное спасибо Анне Родионовой и Антону Тальскому за их переводы, выполненные для антологии американской поэзии, на которые мы во многом опирались]

Анна Махальска
пачатак падарожжа. дыханне

дзіця нарадзілася без лёгкіх.
пражыло 3 хвіліны і 33 секунды.
на момнат свет здаваўся прыгожым — канец
дыктатуры дыхання,
канец хрыпенню па доўгай прабежцы, канец гуку
і пары з вуснаў.

дзіця ўразіла свет, памёршы акурат тады,
калі пад рэбрамі набраўся пузыр кіслароду.
лекары, пракалоўшы яго падчас аўтапсіі, пачулі далёкае эха
смеху. у аднаго з іх з рук выпаў скальпель.
смех замёр. яны ўдыхнулі паветра.

за капіяванне пасты вышэй належыць суровае пакаранне.
нашая дзяржава не навязвае смеху.
нашая дзяржава не дыктуе дыхання.
лёгкія гэта маёмасць асобы, хоць і яны пад наглядам,
каб не раздзьмуваць ілжы, што дзіця нарадзілася без лёгкіх.
пражыло 3 хвіліны і 33 секунды.
на момант свет здаваўся прыгожым — канец
дыктатуры дыхання,
канец хрыпенню па доўгай прабежцы, канец гуку
і пары з вуснаў.

дзіця ўразіла свет, памёршы акурат тады,
калі пад рэбрамі набраўся пузыр кіслароду.
лекары, пракалоўшы яго падчас аўтапсіі, пачулі далёкае эха
плачу. у аднаго з іх з рук выпаў скальпель.


пераклад з польскай Чаславы Мілашкі

Анна Махальска
пачатак падарожжа. вадапой

у пустыні знайшлі саджалку, невялікую лужыну
дыяметрам у паўтара метры. ейная глыбіня пераўзыходзіла разуменне:
усмоктвала неба, якое ў гэтым месцы ўвагнулася
і цягнулася да атама ў самым цэнтры зямлі.

саджалка не змяняла памеру, не паддавалася надвор’ю —
ейныя воды заўжды такія чыстыя, што атам гэны добра відаць.
склад вады аднак быў няпэўны,
нестабільны як аблокі (таксама ўвагнутыя).

паводле легенд тутэйшых плямён аднаго глытку ставала,
каб спатоліць прагу. гэтага ніхто ніколі не спраўджваў.
ніхто не хацеў спатоліць прагу.


пераклад з польскай Чаславы Мілашкі

Альфонс де Ламартин (1790-1869)

бабочка

ровесница весны, она умрёт вместе с розами:
нырять на крыльях пастилы "Шармэль" в чистое небо,
раскачивая свежевылупившиеся груди цветов,
положить за воротник кёльнской воды, лазури и света,
растрясая в порошок, пока молода, крылья,
выпорхнуть, как выдох изо рта, к вечным сводам —
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
типо желание, которое не загадаешь ни в Новый год, ни в 12:12,
ей всё мало, она превращает в цветы всё вокруг
и наконец взмывает в небо искать сладострастье

из Nouvelles méditations poétiques (1823), перевод Л. Задерновски

Альфред Марик Вежбицки (1957)

Провинциальный Караваджо 


За столик уселись
молодые, но уродливые
в неряшливом виде, без манер.
Гибкие девушки и спортивные парни
с утра до вечера гоняли на мотоциклах,
от них разит ветром и выхлопными газами.
Заказывают глинтвейн и горячий шоколад, 
дым от сигарет и электронная музыка 
окружают их без возможности выйти.
Становится теплей и уютней,
дайте им больше вина. 

Гостиница станет святыней
их первой радости,
а провинциальный Караваджо
напишет чудо в Кане Галилейской.

перевод с польского ЛХ

Йоанна Лемпицка (род. 1995)

* * *

вчера,
когда ты водил языком как стороной горы в битве,

мягким знаком,
твёрдым знаком, я,

когда становлюсь позолотой в краткой форме золота,

книгой выхода днём
или выхода ночью,

когда уже не выношу её метафор (книжки, зёрна, воды)

и знаю только исходный текст,
я становлюсь древесиной и способом слома,

когда у меня слишком тяжёлое сердце,
а мой отец — железнодорожник,
а мама — акушерка,

и я знаю, как добраться на тот свет и вернуться
и как поют об этом песни

и как очередная вкладка требует закрытия,
когда я выселяюсь из жеста


Из «Zeszyt ćwiczeń» (2023). Перевод с польского Александр Цагир

Лаура Осиньска

Войцех Вайс, «Пансионерки в парке», 1897

[эпиграф из Колетт]

быть пансионеркой, гуляющей по парку, тем
безымянным пятном в последней паре, сжимать
руку одноклассницы чуть сильнее, чем нужно.

быть пансионеркой, украдкой целующей
одноклассницу, а потом бесконечно переживать
эту сцену, столько лет ношеную под блузкой,
пока те губы не оторвутся от тела и не погрузятся в смолу.

быть пансионеркой, пансионеркой и умереть 

Лаура Осиньска


ну и что ты делаешь      Осиньска       как ты этим серым       сплющенным
                                жёстким как гравий 
                    мелким как пыль              языком
хочешь поговорить       с той девушкой        мерцающей как 
                                    солнечные зайчики 
на поверхности пруда
                             в который только что прыгнула
                                                        твоя способность говорить и связывать предложения

Лаура Осиньска

матовое воскресное утро зенит июля жара
ещё не ударила солнце склонённое к пыльным стёклам
мы сидим занятые своими делами
моя ладонь на твоей стопе

нашла на её подъеме место
кожа легонько подскакивает с равными промежутками
надавила и теперь мой палец
пульсирует с твоим сердцем прыжок за прыжком

перевод с польского Лизы Хереш