«У насъ тетеревъ, рябчикъ, дупель, вальдшнепъ, куропатка, а у нихъ—кайль да кайль!»

— Мнѣ,—доложилъ въ свою очередь Сергѣй Ѳедорычъ:—какъ я за границу отправлялся, губернаторъ говорилъ: „счастливецъ ты, Сергѣй Ѳедорычъ, будешь тюрбо̀ ѣсть!“ А я ему: это еще, говорю, ваше превосходительство, бабушка на­-двое сказала, кто счастливѣе: тотъ­-ли, который тюрбо̀ будетъ ѣсть, или тотъ, у кого подъ руками и осетринка, и стерлядка, и севрюжка—словомъ, все.

— Да, надъ этимъ еще задумаешься!—отозвался Павелъ Матвѣичъ и утеръ ладонью носъ.

— Съ однимъ тюрбо̀—хоть онъ растюрбо̀ будь—далеко тоже не уѣдешь!—согласился и Василій Иванычъ.

— Вотъ въ Ниццѣ и много рыбы, да чорта ли въ ней!

— То­-ли дѣло наша стерлядь!

— Одна ли стерлядь! вы возьмите: судакъ! вѣдь это—какая рыба! куда хотите, туда и поверните! и а ля-рюссъ, и съ провансаломъ, и съ кисленькимъ соусомъ—всяко!

— А молодые судачки—на жаркое!

— Вотъ это—такъ рыба! настоящая рыба!

— Осетрина, бѣлужина, севрюжка, бѣлорыбица, сазанъ, налимъ!

— А лещъ­-то! лещъ! тёшку леща зажарить да съ кашей!

— Ну, я вамъ скажу, ежели линя тоже приготовить! хоть и невидная, деревенская это рыба, а ежели подъ краснымъ соусомъ приготовить да лучку подпустить!

— А про лососину­-то и забыли!

— Ну, лососина пожалуй и у нихъ есть. У насъ въ Баденъ-Баденѣ...

— Что̀ въ Баденъ-­Баденѣ! Бывалъ я въ Баденъ­-Баденѣ! Форель—только и свѣту въ окнѣ! Ну, еще лососина, пожалуй... кусочекъ съ горошину подадутъ... Нѣтъ, вы про сига нашего вспомните! нѣтъ нашего сига! нигдѣ нашего сига нѣтъ! [...]

— Ѣлъ я ихъ пресловутую буйль-­абессъ,—говоритъ таинственно Павелъ Матвѣичъ:—это у нихъ вмѣсто нашей ухи!

— Ну ужъ! куда ужъ!

— У насъ уху­-то подадутъ—а?! Со стерлядью да съ налимьями печенками... зо­-ло­-та-а­-я! Да растегаи къ ней...

— Что̀ ужъ!

— У меня коли уху готовятъ: сперва изъ мелкихъ стерлядей бульонъ сдѣлаютъ, да луку головку туда бросятъ, потомъ сквозь чистое полотенце процѣдятъ, да въ этомъ-­то бульонѣ ужъ и варятъ настоящую стерлядь! Такъ она такъ на зубахъ и брызжетъ!

— Что̀ ужъ!

— А то буйль­-абессъ! А они даже и ее только по праздникамъ ѣдятъ—диковина! [...]

— Ну, положимъ, пулярки у нихъ все­-таки еще бываютъ! А вотъ вы мнѣ что̀ скажите: гдѣ у нихъ наша дичь?

При этомъ вопросѣ собесѣдники сначала изумленно переглядываются, потомъ безнадежно махаютъ руками.

— Нашъ рябчикъ, нашъ тетеревъ, нашъ дупель—гдѣ они? [...]

— Тетерева-­то, коли въ кастрюлькѣ да на чухонскомъ маслѣ зажарить,—спѣшитъ Павелъ Матвѣичъ перемѣнить разговоръ:—да подрумянить... да чтобы онъ въ кастрюлькѣ­-то хорошенько вздохнулъ... вѣдь это—что̀­ жъ!

— Да коли онъ не лежалый, да ароматъ этотъ въ немъ... вѣдь это—что̀!

— А рябчика-­то на вертелѣ... да перчикомъ, да перчикомъ... бочка̀-­то, бочка̀!

— У насъ тетеревъ, рябчикъ, дупель, вальдшнепъ, куропатка, а у нихъ—кайль да кайль!

— А по нашему кайль-­то—перепелка!

— У насъ дроздъ, а по ихнему—гривъ. Думаешь, и Богъ знаетъ что̀ подаютъ—анъ дроздъ простой!

— Ну, есть у нихъ и пердро̀. Это вѣдь тоже недурно, особливо коли ежели...

— А вы попробуйте­-ка каждый день зарядить пердро̀ да пердро̀, такъ оно у васъ, батюшка, въ горлѣ застрянетъ! Нѣтъ, у насъ—какъ можно! сегодня рябчикъ, завтра тетеревъ, послѣ­завтра пожалуй пердро̀... Господи, а поросенокъ! объ поросеночкѣ-­то и позабыли!

И всѣ вдругъ засмѣялись, но такъ любовно, какъ будто блуднаго сына обрѣли.

— Поросенка за границей днемъ съ огнемъ не отыщешь!—съ знаніемъ дѣла заявилъ Сергѣй Ѳедорычъ.

— Поросеночка да молочненькаго, да ежели съ недѣлю еще сливочками подкормить... Это—что̀ же такое!

— Кожица-то у него, ежели онъ жареный... заслушаешься, какъ она на зубахъ-то хруститъ!

— А я, признаться, больше люблю варенаго... да тепленькаго, да чтобъ сметанки съ хрѣнкомъ...

— Въ англійскомъ клубѣ, въ Москвѣ, въ прежнія времена поваръ былъ... ахъ, хорошо, бестія, поросятъ подавать умѣлъ!

Опять пауза; всѣ трое смотрятъ въ землю, словно подавленные воспоминаніями. Наконецъ Павелъ Матвѣичъ восклицаетъ:

— Ахъ, заграница! заграница!

Салтыковъ М. Е. (Н. Щедринъ). Благонамѣренныя рѣчи (1872—1876 гг.).