– ты младше моей мамы нА два года; ты старый, пучеглазый, лысоватый – но мало кто рождает у меня такой же дикий приступ умиленья, желанья тискать и не отпускать... я так тебя люблю!..
– да, мать твоя меня поистрепала: она меня слюнявила и била башкою об пол, силы не щадя; а я был новым плюшевым медведем... теперь я старый плюшевый медведь – оставь меня, дитя.
может быть всё получится но не так как я думала а как-нибудь по-другому от слова скам происходит слово скамья я смотрю по направлению к своему многоэтажному дому
как бы оглядываюсь назад на весь объём общего прошлого нашего скамья стоит и каждый в доме знает что она здесь и сегодня на ней табличка окрашено
обновление древнего умиляет и вызывает грусть люди будущего однажды откажутся от скамеек но нам всё ещё необходимо сидеть во дворе и пусть люди будущего окажутся дальновиднее и умнее
и проведут отказ от скамеек политически грамотно да поможет им общая память скамья окрашенная сотни и сотни раз помнит мамонтов в те времена их очень любили скамить
женщина пьёт а я никогда не пила я плоский скат а женщина рыба пила я самокат а женщина старый трамвай женщина громко смеётся кричит наливай что ты не видишь краёв не воруй я прохожу по двору
соприкасаются наши мирки что понимают о жизни такой зумеркИ что понимают благополучные зУмерки в час когда весело пить и сгущаются сумерки прячут в коробочках семечки чахлые мальвы женщина миллениалка а дети её альфы полное детство как у неё сколько-то лет назад лебедь из шины милленимальвский сад
плюшевых мишек собачек тела загрязнились на клумбе женщине весело будто в семнадцать и в клубе и принимается всех обнимать как родня женщина женщине женщина
женщина я
все расходились она попросила добавки утром прохладным тихонько свернулась на лавке женщина спит на покрышке игрушка гниёт женщина спит я зачем-то пишу про неё
завтра бы куда-нибудь уехала – а кому бы вещи все отдать?.. и смотрелась в маленькое зеркало, а в большое больше никогда; а в большом бы отражались грустные коридор, прихожая. рядком – комнаты с обоями и люстрами и шкафы, набитые битком.
эх вы, вещи: эски, эмки, элечки – всё в обтяг, а было – оверсайз. ну зачем вы, рюшечки-бретелечки, я прекрасно обойдусь без вас. некогда – но до чего ж вы жалобны – на узор смотреть и на тесьму... вы вообще назад меня не ждали бы – я футболок парочку возьму. и ещё повешу цацки-фенечки: ту – на шею, эту – на рюкзак. лишнего – ни грамма, ни маленечки. а чего теперь? терпи, казак.
что с любовью в дом тащилось истово, в том резона, в общем, гулькин хуй: бурлаки на волге – постер с выставки – и картина климта «поцелуй». книжки и альбомы... тут молитвенно уроню последнюю слезу... камень с отпечатком аммонитовым... – вот уж камень я не повезу.
ну и всё – теперь блуждать до старости, полететь на запад, на восток... и забыть однажды от усталости, что небезопасен автостоп, – и наговориться всласть с водителем – всю дорогу будет он молчать –
– отказалась от своей обители... ну, решила с этого начать. мне казалось, я такая смелая, а тряпьё – гори оно огнём. а была библиотека целая, стол и лампа круглая на нём. кончено с мещанскими замашками – память всё уносит, как вода. только платье синее с ромашками, мамино, всплывает иногда, видимое смутно, будто в сумраке – то ли близко, то ли далеко... ...а назад я не вернусь – не думайте. уезжать приятно и легко.
и сжимаю зеркальце карманное...
пыль летит от топота копыт – сплю уже – и снится что-то странное: шифоньеры, тумбочки, шкапы... а ещё – цветёт в горшочке примула, и над ней я чахну, как кощей...
– да, – проснусь, – все вещи я отринула. да и хули было тех вещей?..
возвращаюсь к утру незаметной привычной дорогою; дверь тихонько запру – и припомню отца, и не дрогну я: как менялся в лице, становился и домом, и стенами, угрожающе цепь с бычьей шеи свисала толстенная:
– для чего из оков вырывались, пахали как мерины? мы терпеть бедняков в этом доме теперь не намерены! так что ладно уж я – мы своё с вашей матерью пожили, но чтоб ваши мужья состояние нам приумножили!
можно было молчать. только сёстры кивали, согласные; а потом по ночам с них сползали простынки атласные, волновался их сон золотыми песками зыбучими, тихий шёпот и стон – видно, снова цепочки канючили.
а потом налегке, не надев ни одно украшение, я сбегала к реке, тихо волны ложились на шею мне; там какой-то бедняк так свистел – соловья пересвистывал, дожидался меня – и дрожала вода серебристая вместе с ним и со мной, перед грудью и между лопатками, и река не водой – ожиданьями полнилась сладкими...
– я всегда тебя жду, никого ещё краше не видывал... и дарил мне звезду, и обратно на небо подкидывал, и вдевал мне серьгу ясной ночью, сырой и безветренной; показать не смогу никому безделушки серебряной: на примятой траве полумесяц-серёжка теряется, наступает рассвет, и она в небесах растворяется; вот сегодня она – еле видная лодочка утлая, скоро станет – луна и заблещет: чеканная, круглая, и тогда уж не тронь – не возьму я монетку небесную. разжимаю ладонь, и смеёмся: – спасибо, не бедствую.
возвращаясь, пою – все богатства мои соловьиные – эту песню мою про ночные свиданья недлинные. а сегодня приду - мать не спит, ей неладное чудится; встретит дочку-беду – и ни слова, а только прищурится, и халат запахнёт, и потрёт серебристые волосы; и из клетки вспорхнёт мой птенец соловьиного голоса:
– отпустите меня, не заплачу по дому я отчему; что мне золото дня, если я подарила всю ночь ему?.. – ты не хлопай дверьми; раскричалась тут – зелено-молодо... – что ты, мама, пойми: ведь любовь – серебро, а не золото! да придут женихи золотого сословья заветного! да пребудут глухи ко всему кроме звона монетного! отдавайте сестёр, утопайте в сияющем омуте! а меня на простор отпустите – и больше не вспомните! – ну-ка слёзы утри, замолчи со своими свободами!
оборвался мой крик, задрожал, затерялся под сводами... дом по-прежнему спал, беспокойные сёстры ворочались. месяц в небе пропал. серебристые звёзды закончились.
черёмуха неистово цвела, и я себе всю душу извела: наверно, полюбил ещё кого-то. – ну что там твой экзамен? – автомат. и в голове кружился аромат, и шла литературная работа –
потомки, прочитайте, как жилось, как было нам безумно тяжело и вместе, и – особенно – не вместе. а запах до сих пор меня ведёт. я и теперь пишу, когда цветёт, – из ревности. но более – из мести.
ну что сказать; весна опять красна. на этом месте я в тебя вросла – среди цветов в черёмуховом храме. всё было как-то быстро, на лету, – встречались тут и развенчались – тут, под белыми и сладкими вихрами;
вот солнечные зайчики в листве, вот мы с тобою рядом и в родстве, и миг, что нас разъединяет, тонок; а мир прозрачен, как презерватив, и заперто, и больше не войти. ты говоришь: прости меня, зайчонок.
...что смотришь, прохожанин? проходи. я здесь одна пою в своей груди, и зайчики взбираются на клирос. ...ну вот – когда мы оказались врозь, то оказалось – ты в меня не врос, ты вырвался из рук моих и вырос.
в жаркий майский день ледяной ветер не может найти себе места беспокойный и маетный застревает в зелёных кронах пыльных деревьев бьётся издаёт звуки кажется плачет
так может скулить только женщина отцветающий красный тюльпан с лепестками что уродливо вывернуты наружу
поплачь, поплачь, – с кем не бывало – раз надо с прошлым попрощаться. вам скоро с мужем бить бокалы на долгое земное счастье; ты справишься, и мы справлялись: не бойся сосок, погремушек – пойдут здоровенькие ляли! и будет муж! и с этим мужем тебе всё время будет горько, но никогда не будет больно; и сыновья: володька, борька – и дочери: татьяна, ольга – тебя закрутят и завертят, залюбят, словно куклу вуду, и у тебя не будет смерти. и поиграют, и забудут; и стоит только зазеваться – сбегут, своих детей рождая. те станут внуки называться, и будешь ты, совсем седая, нести спасительное бремя, святые хлопоты-заботы...
поплачь, поплачь, проходит время. всё заживёт до свадьбы. вот бы
* коромысло коромысло холм передо мною солнце на краю повисло как ведро с водою чуть за край плеснуло света в темноту скатилось в небе жирном и нагретом столько звёзд скопилось круглых жёлтых точно пшёнка солоно и жалко а моя родная жёнка беглая русалка то ли жить сама не знает то ли утопиться чешуя блестит резная дай воды напиться
** любовь моя, твоя печаль лежит на дне морском целую около плеча и ты лежишь молчком печаль навроде сундучка – массивна и пуста твоя заветная мечта – чтоб я её достал
и отплывая каждый раз на новую зарю я вспоминаю твой наказ: найди печаль мою но снова надо ставить сеть и горячо в груди и ветер гонит мысли все и в голове гудит вот рыба рядом а печаль наверно далеко и еле виден мой причал и море велико
и стыдно мне когда назад я к вечеру плыву твои солёные глаза на части душу рвут ты ждёшь свой сундучок давно – я снова без него за целый день борясь с волной признаюсь изнемог но столько рыбы наловил и всё тебе принёс что ж нам с тобой не жить в любви откуда столько слёз но ты нема к моим губам к моим словам глуха у нас закончилась крупа печальная уха
*** не отдавай меня никакому царю слышишь что говорю
царь земной пусть приходит ночью за мной сделай хитрО – брось меня в то ведро пусть зовёт кричит а от рыбы не отличит
царь морской пусть лютует хоть день-деньской в лодке тебя укачивает силы только растрачивает волны его всё глуше – я всё равно на суше
им не будет покоя что это я такое днём одно ночью другое то по земле хожу то в ведре лежу никому не принадлежу
и вот когда начнётся заря придут оба царя
скажешь это рыба моя это жена моя они тебя оттолкнут смеясь скажут да кто ты рыбак таков скажет земной царь она с моих берегов скажет морской она из моей воды оба скажут давай-ка её сюды
скажут тебе рыбак отдавай улов скажешь разве это улов? это моя любовь морской замолчит воды наберёт в рот земной так и замрёт кулачком грозя такое забрать нельзя
**** и спит жена и что-то говорит во сне губами булькает
...плывёшь и солнце над водой горит вода глухая гулкая и все спешат на королевский бал и плавники нарядные ...кто только нас тогда ни провожал завистливыми взглядами мы плыли весело с китом моим супругом обожаемым
и бьёт меня во сне хвостом воображаемым
* – вот я вроде бы своя вроде бы и местная я солёная для речки а для моря пресная
вот я вроде бы твоя вроде бы свободная не лягушка не царевна просто земно-водная
вот бы кто меня убил не было желающих – я бы всё отдал на свете чтобы ты жила ещё
хочешь жить как человек хочешь жить не так ли вот и выпей человечью жизнь мою до капли
*** вечернее время сумка с домашней едой на окне боли в коленях, растяжки на тощей спине на батарее сушатся тряпочки для компрессов душно, никак не выветрится димексид я никогда не спасу из башни принцессу – пускай простит я – подросток вчерашний – сказал бы, что всё нипочём но сегодняшний я в башне из самого себя заточён и слёзы ручьём
*** эта девочка тоже в башне своего тела отрастила волосы, как рапунцель вчера ей делали пункцию какие колени она бы хотела? нравятся ей свои – похожие на белые яблоки? она плакала в процедурном, я видел мы пишем что-то по алгебре в больницу по будням приходит учитель мне задают параграф по биологии она пытается вытянуть поудобнее ноги а я думаю: все проблемы и все болезни принесли нам дебильные хордовые
девочка, никогда не вставай на колени пусть думают, что ты гордая
*** неужели теперь так и будет житься вот бы согнуться, сложиться маленьким серым листком медсёстры такие используют для заметок чтобы меня унесло сквозняком мимо их таблеток мимо скучных и шумных палат
приходит белый халат говорит: скоро выпишем, если анализы в норме
я не больной, не ущербный – я просто трансформер в экзоскелете смогу сделать ноги любой длины настоящие будут как следует закреплены чтоб ничего не надорвалось приду к девочке в башню коснусь волос она позволит подняться забуду больное и сброшу стальное она покажет коленки и всё остальное не будет стесняться от неё будет пахнуть как-то по-женски спасибо обойдёмся без димексида
*** сосед опять раньше всех проснётся он маленький, ножка уже не гнётся лежит здесь без мамы то ли глупый, то ли упрямый как только заканчивается капельница он встаёт, сам об себя спотыкается
бежит в коридор играть ..странно думать, что я – это ноги это не жизнь, это детская ревматология детство всё утро кричало, скрипело суставами, бегало завтрак – но надо умыться сначала что ты покажешь мне, зеркало?
тощее тело, артритный несчастный скелет телескопический мальчик пятнадцати лет
«...говорили обо всём на свете, кроме Бога и беды.» Алексей Сомов
мы вопили и рычали мы сидели и молчали знали мы сигнал – добыча и призывный свист – еда от ходьбы гудели ноги рядом с нами были боги где-то в темноте ходила саблезубая беда
мы хотели и алкали сколько песен мы слагали об ужасном перевале через горную гряду разрисовывали скалы и в задумчивых оскалах в глубине себя искали мы и бога и беду
все мы делались другими каждому досталось имя даже лишние остались ни туда и ни сюда тот охотник-собиратель тот дурак а тот предатель только было непонятно кто есть бог а кто беда
быстро вёсны проходили без умолку говорили мы о бедности богатстве урожаях и дожде только как мы ни старались близко подойти боялись к неминуемому богу и особенно к беде
но веками и годами говорили и страдали ложь любовь свобода вера честь бесчестие война шёпотом пошло по свету а потом и криком – нету больше бога чем свобода бед насущней чем она
а покамест говорилось в мире напроизводилось кораблей и луноходов пенопласта и слюды где у бога производство где патент и руководство по изготовленью сплавов из загадочной беды
слово как земля слоисто и учёные лингвисты всё раскапывали смыслы их меняли на лету и лелеяли надежды бесконечные невежды что вполне постигнут бога смогут объяснить беду
поднимали тонны пыли вспоминали что забыли без конца статьи писали и научные труды про фонемы и лексемы про значения и семы так из слов собрались все мы кроме бога и беды
августа задумчивое небо, солнце – хоть бы дождь пошёл грибной. ..бабушкин подрагивал от гнева жёсткий, тихий голос ледяной. – что мне сделать? больше ты не выйдешь. у тебя семь бед – один ответ. не увидишь – больше не увидишь – не увидишь свой велосипед. ты, видать, вконец убиться хочешь? щипет?.. дую, дую, не реви. не боимся мы ни ям, ни кочек! нам уже накладывали швы! мы забыли всё благополучно – мы уже летим во всей красе! кто там мчится? это наша внучка! с кислой рожей, но упрямей всех, жёсткая, что наша груша-дичка, мычется весь день – светло, темно – а придёт – гордячка-невеличка – от икон ещё воротит нос! никогда ни слова, ни полслова, ни обнять нас, ни поцеловать! вам бы только жить на всём готовом! и растёт такая же, как мать...
и гордячка тихо отвечала, поднимая тёмные глаза: – если я упала – то упала, а не бог за что-то наказал. хочется мне к маме – значит, к маме! пусть твои святые в пыльной раме знают каждый шаг мой, каждый чих – но когда наехала на камень – это мой был камень, а не их! что ж они глаза свои большие на меня таращат из угла? раны что? заклеили, зашили, снова стану лучше, чем была. смотрят, ждут какого-то ответа – только у меня ответа нет. я вон лучше поцелую деда, а не тех страдальцев на стене.
и в передник бабушке уткнулась, и потёк из гордых глаз ручей. бабушка сначала оттолкнула, а потом прижала посильней. бабушка подула на коленку, голову седую наклонив. солнце освещало шкаф и стенку, а святые прятались в тени. – ты давай-ка езди осторожней, и не в лес, а только по селу. а село-то вот... твоё – и божье. ну, иди. и деда поцелуй.
How can I read @rumyana_writes without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for румяна пишет: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does румяна пишет have?
румяна пишет (@rumyana_writes) has 165 subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does румяна пишет know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
