августа задумчивое небо,
солнце – хоть бы дождь пошёл грибной.
..бабушкин подрагивал от гнева
жёсткий, тихий голос ледяной.
– что мне сделать? больше ты не выйдешь.
у тебя семь бед – один ответ.
не увидишь – больше не увидишь –
не увидишь свой велосипед.
ты, видать, вконец убиться хочешь?
щипет?.. дую, дую, не реви.
не боимся мы ни ям, ни кочек!
нам уже накладывали швы!
мы забыли всё благополучно –
мы уже летим во всей красе!
кто там мчится? это наша внучка!
с кислой рожей, но упрямей всех,
жёсткая, что наша груша-дичка,
мычется весь день – светло, темно –
а придёт – гордячка-невеличка –
от икон ещё воротит нос!
никогда ни слова, ни полслова,
ни обнять нас, ни поцеловать!
вам бы только жить на всём готовом!
и растёт такая же, как мать...

и гордячка тихо отвечала,
поднимая тёмные глаза:
– если я упала – то упала,
а не бог за что-то наказал.
хочется мне к маме – значит, к маме!
пусть твои святые в пыльной раме
знают каждый шаг мой, каждый чих –
но когда наехала на камень –
это мой был камень, а не их!
что ж они глаза свои большие
на меня таращат из угла?
раны что? заклеили, зашили,
снова стану лучше, чем была.
смотрят, ждут какого-то ответа –
только у меня ответа нет.
я вон лучше поцелую деда,
а не тех страдальцев на стене.

и в передник бабушке уткнулась,
и потёк из гордых глаз ручей.
бабушка сначала оттолкнула,
а потом прижала посильней.
бабушка подула на коленку,
голову седую наклонив.
солнце освещало шкаф и стенку,
а святые прятались в тени.
– ты давай-ка езди осторожней,
и не в лес, а только по селу.
а село-то вот... твоё – и божье.
ну, иди. и деда поцелуй.