EV @rg2gmc2_singularity
Showing posts older than #2051 · Back to latest
Доверие — роскошь, которую мы сожгли, чтобы согреться в ту самую первую холодную ночь.
Она смотрела прямо на Ноктюрна. В её глазах больше не было места для притворства.
— Если доверие — одна из нитей мироздания, то та самая тень — коса, что её режет.
Очи Рин устремились в ножку бокала, содержимое которого она так и не соизволила попробовать на вкус. Трудно было прочесть бурю в её голове, в чувствах, словно та скрывалась за непроницаемой стеной, крепостью.
Наступила почтительная тишь.
Ноктюрн не сразу нашёл в себе силы заговорить. Его рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула, когда она протянула свою, но так и не коснулась. Он заметил это. И понял.
— Знаете, Рин... — голос его был тихим, хрипловатым — таким он не говорил с посетителями, не говорил даже с собой. — Я думал, что пригласил вас на дегустацию, чтобы понять, кто вы и зачем пришли. Я думал, что буду вести этот разговор, как веду все разговоры в своей жизни — контролируя, направляя, оставляя себе пути к отступлению.
Он провёл пальцем по краю своего бокала, но не поднёс к губам.
— А вместо этого вы... заставили меня услышать себя. Не вас — себя. В ваших словах.
Пауза. Он смотрел на свои руки.
— Вы говорите о крепостных стенах на братской могиле надежд. О дистанции, которую успеваешь разорвать. О запястье, которое сломаешь, даже не подумав.
Его губы тронула горькая, понимающая улыбка.
— Я знаю это чувство. Не головой — каждой клеткой. Знаете, сколько раз ко мне тянулись с добром, а я видел только когти? Сколько раз искренность пахла для меня ловушкой?
Он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде не было ни маски владельца кабаре, ни игры. Только усталость. Та самая, которую носят за плечами те, кто выжил ценой всего остального.
— Вы сказали, что доверие — роскошь, которую мы сожгли, чтобы согреться. Это правда. Но знаете, что самое страшное в этом костре?
Он наклонился чуть ближе, повторяя её жест, но тоже не сокращая последние сантиметры.
— Рано или поздно дрова заканчиваются. И ты остаёшься один в темноте, без тепла, без света, без ничего. И тогда ты начинаешь задавать себе вопрос: а стоило ли вообще выживать, если выжил только ты? Если всё, что могло бы греть — те чувства, те люди, та жизнь — остались там, в пепле?
Он сделал глоток вина.
— Вы спрашивали о моей тени. Она не молчит. Она говорит мне каждую ночь: "Ты построил это кабаре, но ты в нём чужой. Ты собираешь вокруг себя людей, но никого не подпускаешь. Ты ищешь тепло, но боишься обжечься". И знаете, что в этом самое смешное?
Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
— Она права.
Он посмотрел на её руку, которая так и не коснулась его.
— Мы сидим здесь, два монстра, два выживших, два одиночества. И между нами — этот сантиметр. Дистанция, которую мы оба умеем разрывать, но только в одну сторону — в сторону удара. А в сторону прикосновения... в эту сторону мы разучились двигаться. Или нас никогда не учили.
— Вы сказали, что мы не стали теми людьми, потому что мир не готовил для нас места под солнцем. Но на самом деле наше место не под солнцем — оно не для нас. Наше — в тени.
Его голос практически вновь стал стальным. Но казался намного более тёплым.
— Я не знаю, зачем вы пришли. Не знаю, что из этого выйдет. Но я хочу, чтобы вы знали: сегодня вы сказали то, что я никому не позволял слышать.
Он откинулся на спинку стула, но не отстранился — скорее, принял более расслабленную позу, впервые за весь вечер позволяя себе не контролировать каждое движение.
— Вы сказали, что среди теней эхо становится музыкой. Я никогда не думал об этом так.
Ноктюрн поднял свой бокал, глядя на Рин поверх стекла. В его глазах хоть и так же отражалась бездна тьмы, но теперь в ней было что-то ещё — только тихое, усталое, но живое тепло.
— Спасибо, что пришли. — Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та редкая искренность. — В следующий раз я подготовлю для вас виски.
— Боюсь следующего раза не будет. У меня появились кое-какие дела и боюсь не смогу совмещать их с нашими встречами.
— Моя тень — древняя, но до сих пор шепчущая. Моё отражение — кровь и мгла. Они вдвоём — моё озарение и забвение.
Предельная честность, прозвучавшая как очередной факт. Было слышно её неуловимое дыхание, грудь опустилась при этих словах, сердце будто замерло на секунду. После она аккуратно сложила руки в замочек, положив их на колени. В этот миг в ней утихло всё, и в этот миг можно было заметить, как величественные плечи на мгновенье расслабились.
— И... Просто эхо...
Повторила она его слово почти шёпотом. Её голос звучал как струна, натянутая до предела.
— Это честное слово. В мире, где каждый пытается казаться "целым", признать наличие пустоты — это почти подвиг.
Она снова посмотрела на него, и теперь в её взгляде читалось горькое узнавание.
— Вы говорите о тени человека, которым не стали. О "что, если". Но знаете, в чём наша разница? Моя тень — это не тот, кем я могла бы быть. Моя тень — это то дитя, которое мне пришлось убить в себе ещё там, в детстве, чтобы просто дожить до сегодняшней ночи.
Рин сделала небольшую паузу. Казалось, что весь шум за другими стенами на время затих, давая ей договорить.
— Вы спрашиваете, что было бы, если бы Вы позволили себе быть слабым. Но мы оба знаем ответ, не так ли?
Она горько усмехнулась. Эта улыбка отражала всю их общую тьму.
— Если бы мы позволили себе слабость тогда, в том возрасте, когда другие дети просто учились мечтать, нас бы не было здесь. Не было бы этого кабаре, этих нитей, этой силы. Была бы просто ещё одна безымянная могила или разбитая жизнь.
Рин подалась чуть ближе, так что запах её духов — тяжёлая смесь холодного металла, увядающих цветов и звериного шлейфа — окутал его.
— Ваша тень шепчет, что сила — это компенсация. Моя же тень говорит мне, что сила — это единственная форма милосердия, которую мы могли себе позволить. Мы не стали "теми людьми", потому что мир, в котором мы росли, не готовил для нас места под солнцем. Он готовил нам только холод.
Рин протянула руку, почти касаясь его пальцев, но замерла в паре сантиметров, словно боясь нарушить это хрупкое равновесие правды.
— Это эхо, о котором Вы говорите...
Женщина на мгновение закрыла глаза.
— Оно не пустое. Оно заполнено всеми теми версиями нас, которые не выжили. Возможно, мы здесь, в этом месте, именно потому, что только среди таких же теней это эхо перестаёт быть криком и становится музыкой. Нашей музыкой.
Она снова открыла глаза, и в них теперь горел холодный, но ясный огонь.
— Вы не стали тем человеком не потому, что просчитались. А потому, что Вы выбрали выжить. Если цена за это — отсутствие души в привычном понимании... что ж. Значит, мы просто построим что-то другое на месте этого пепелища.
Рин так и не дотронулась до него, будто нечто внутри не позволило коснуться другого.
Она не двигалась, лишь её взгляд стал более пристальным, словно она пыталась что-то разглядеть, но находила лишь подтверждение собственной правды. Она медленно выдохнула.
— Касаемо Ваших слов о моём детстве... Правы Вы в одном: защиты не существует. Есть только дистанция, которую успеваешь разорвать между собой и ударом.
Её голос звучал ровно, но в нём слышался скрежет металла по стеклу.
— Самое забавное, что когда наконец строишь этот панцирь из стали и контроля, другие начинают называть это "сильным характером". Они не понимают, что это не характер. Это крепостные стены, возведённые на братской могиле собственных несбывшихся надежд.
Она слегка наклонила голову, и свет ламп выхватил линию её скул.
— Вы говорите об одиночестве так, будто это цена. Но для таких, как мы, одиночество — это единственное безопасное место. Когда ты сам себе и отец, и мать, и карающий Бог, тебе не нужно ждать предательства. Ты уже знаешь все свои слабые места.
Рин сделала паузу, её пальцы едва заметно сжались.
— Самое страшное — не отсутствие того, кто погладит по голове. Самое страшное, когда впервые ловишь себя на мысли, что если кто-то действительно протянет руку, чтобы просто коснуться твоих волос... ты не расплачешься. Ты сломаешь ему запястье. Автоматически.
— Но сейчас, с вашего позволения, я отвечу не на вопрос, который вы задали в конце. Я отвечу на то, что вы сказали до него. Потому что это важнее.
Он откинулся на спинку стула, но взгляд держал.
— Вы сказали, что вас никто не защитил. Что вы воспитывали себя сами.
— Я понимаю этот холод. Понимаю эту пустоту, когда в детстве некому прикрыть спину, некому сказать "ты не одна", некому погладить по голове и пообещать, что всё будет хорошо. Когда мир смотрит на маленького монстра и видит либо добычу, либо оружие, либо проблему.
Его голос стал чуть тише.
— Знаете, что самое страшное в таком детстве? Даже не боль. Боль проходит. Самое страшное — что ты перестаёшь верить, что защита вообще существует. Что кто-то может прикрыть тебя просто так, без сделки, без проверки, без "а что я получу взамен".
Он смотрел на неё прямо.
— И вы построили себя. Сами. Сталь, контроль, острые углы, удержание себя. Это впечатляет. Это достойно восхищения. И это... очень одиноко. Я знаю.
Он поднял свой бокал, посмотрел сквозь вино на свет.
— Поэтому, когда вы спрашиваете, понимаю ли я язык сделок... да, понимаю. Потому что я тоже его выучил в том возрасте, когда другие дети учились кататься на велосипедах.
Поставив бокал обратно, Ноктюрн тихо вздохнул.
— А теперь — к вашему вопросу. Потому что вы его заслужили.
Он сцепил пальцы в замок перед собой, посмотрел на Рин немигающим взглядом.
— Вы спросили о тени. О той, что настойчивее всех шепчет моё имя, когда я остаюсь один.
Короткая усмешка, в которой не было веселья.
— Их много, Рин. Тени множатся, когда живёшь долго и держишь в руках столько нитей. Но самая настойчивая...
Пауза. Он явно решался сказать то, что обычно держал при себе.
— Самая настойчивая — это тень человека, которым я не стал.
Его голос звучал ровно, но в тишине погреба каждое слово падало тяжело.
— Она приходит не с упрёками. Она приходит с вопросами. "А что, если бы ты тогда поступил иначе? Что, если бы ты позволил себе быть слабым хоть раз? Что, если бы ты доверился кому-то, вместо того чтобы просчитывать каждый шаг?"
Он сделал глоток вина.
— Эта тень шепчет, что вся моя сила, все мои достижения, всё кабаре, все эти нити — всего лишь компенсация. Замена тому, чего у меня никогда не было и, возможно, уже не будет.
Его неуловимый взгляд оставался на Рин.
— Она исходит не из сердца. Сердце — это мышца, оно качает кровь. Эта тень исходит оттуда, где у людей обычно душа. А у таких, как мы, там...
Он слегка коснулся пальцами своей груди.
— ...Там просто эхо.
Голос его снова стал твёрже, деловые нотки возвращались, но теплота оставалась.
— Но это не делает меня слабым. И не делает меня жалким. Это просто факт биографии. Как ваш хвост. Как ваша невидимая броня для собственной защиты. Поэтому, когда вы говорите, что ищете подлинность, я понимаю.
Его лицо оставалось неизменным — без мимики, без моргания, без тех мелких сигналов, по которым люди обычно читают эмоции. Только голос выдавал то, что происходило внутри.
Внимание Рин впилось в этот разговор, в неуловимую нотку правды, что не ласкала остриё её клинка, а пленяла разум. Пленяла сакральное, слабое в недрах её гордости, правосудия, боли и принципов. Она слушала молча, слышала молча.
Рин долго молчала, и это молчание казалось тяжелее, чем весь дым и полумрак этого заведения. Она не отводила взгляда, но в её глазах больше не было той колючей защиты, которую она выстраивала годами. Слова мужчины попали в ту самую точку, где у неё самой — не эхо, а, возможно, незаживающая рана.
Глаза упали куда-то вниз, на свои ноги, и её пальцы на мгновение задержались на собственном запястье, прежде чем она перевела взгляд на свои ладони, словно видя на них невидимые нити.
— ... Тень — это кладбище, которое есть у каждого из нас внутри и которое разрастается с каждым прожитым годом. Это и есть наше "я".
— В тенях нет ничего постыдного, даже если кажется именно так. Всё, что внутри нас и вокруг нас — наше настоящее отражение. Необъятный океан боли, который мы привыкли скрывать за идеальной маской.
Выражение лица дракона преобразилось, стало чуть... Мягче?
Голос Рин стал твёрже, обретая сталь, которая всегда была в нём, но сейчас она звучала иначе — как сталь, выкованная в огне страдания. Но через секунду он снова обрел тот стержень, что был с ней всю жизнь.
— Я воспитывала себя сама.
Незаметный выдох.
Хвост опустился, зашевелился у ног своей обладательницы. Уши с кошачьей грацией "отлипли". Женщина вновь задышала полной грудью.
"Поболело и прошло"?
Ноктюрн смотрел на неё, и в его взгляде не было жалости — только понимание. То особое понимание, которое возможно лишь между теми, кто прошёл через то же самое.
— Знаете, Рин, — сказал он тихо, — я боялся этого разговора. Думал, он будет тяжелым. А он... странный. Тяжелый, но какой-то... правильный.
Он сделал паузу, подбирая слова.
— Я не знаю, зачем вы пришли на самом деле. Но я рад, что вы здесь. Хотя бы потому, что такие, как вы, редко встречаются в моём мире.
— У вас есть ещё вопросы ко мне? Сегодня я готов ответить. В пределах разумного, конечно.
Рин не сразу ответила. Она смотрела на него, и на этот раз в её взгляде не было ни хищной остроты, ни притворной индифферентности. Было что-то оценивающее, но с примесью неожиданного любопытства.
Её губы слегка изогнулись в уголке, образуя еле заметную, почти нежную улыбку, которой он, возможно, ещё никогда не видел.
Которую, возможно, никто никогда не видел.
— Странный?
Переспросила тихо, пробуя это слово на вкус.
— Возможно. Всё, что выходит за рамки привычного, мы склонны называть странным. А Ваш мир, как я вижу, привык к очень определенным рамкам, не так ли? Именно поэтому я здесь. Чтобы увидеть, насколько крепки эти рамки на самом деле.
Голос звучал спокойно. На секунду она впервые позволила себе расслабиться, сбавить дистанцию. Рин чуть смягчилась... Ему не казалось?
— Я тоже рада встрече.
В её словах не было иронии, лишь спокойная, почти искренняя констатация факта.
— Те, кто способны видеть... сквозь, а не только по поверхности, встречаются редко. И тем более редко они готовы признать, что встреча с "монстром" может быть не только тяжелой, но и "правильной".
— Вы готовы ответить на вопросы, говорите?
Она слегка наклонила голову, в настрое женщины мелькнула искорка вызова.
— Прекрасно.
Рин подалась вперёд, опираясь локтями о столик, и её голос опустился до низкого, гипнотического тона.
— Если Вы так легко говорите о тяжести, о правильности... Тогда ответьте мне на одну вещь. Из всех теней, что когда-либо преследовали Вас, какая из них самая настойчивая? Та, что шепчет Ваше имя, когда Вы остаётесь один? И что она хочет от Вас? А может...
Глаза игриво сощурились, губы расплылись в манящей улыбке.
— Эта тень исходит из Вашего сердца?
Ноктюрн слушал её молча. Не перебивал, не отводил взгляд, не делал лишних движений. Только пальцы чуть заметно поглаживали ножку бокала, да в глубине зрачков иногда вспыхивало что-то — то ли отражение света, то ли ответное пламя.
Когда она закончила, в погребе повисла тишина. Длинная, плотная, но не тягостная — скорее, уважительная. Как пауза между пассажами в сложной музыкальной пьесе.
Ноктюрн сделал маленький глоток вина — первого за весь разговор. Поставил бокал на стол ровно, параллельно краю. Поднял на Рин взгляд. В нём не было защиты, игры или кокетства. Только спокойная, взрослая внимательность.
— Знаете, Рин... — тихо начал он, приобретая твёрдость в голосе, — я много раз в своей жизни слышал монологи. Артисты на сцене, партнёры по бизнесу, враги перед падением, друзья в минуты откровенности. Но то, что сказали сейчас вы... это не монолог. Это дар.
Он сделал паузу.
— Вы подарили мне кусочек той самой "подлинности", которую ищете. Спасибо.
Лёгкий кивок головы — жест уважения, не подчинения, а именно признания равного.
— Я услышал всё. И про виски, который усиливает вкус, а не приглушает его. И про сделку. И про то, что вы — часть тьмы, катализатор, коллекционер. И про то, как ваш хвост спрятался, когда стало больно.
Его голос стал чуть мягче, но не терял стальной основы.
Она по-птичьи наклонила голову вбок, не отводя взгляда. В этом движении было что-то гипнотическое.
— Вы спрашиваете: сделка или проверка на "большее"? А разве в этом заведении, где каждый шёпот может быть ложью, а каждое обещание — западнёй, одно исключает другое?
Тишину прорезало лёгкое движение — кончик её длинного, изящного хвоста скользнул по каменному полу.
— Я пришла увидеть. Увидеть, что скрывается под Вашими хорошо скроенными манерами. Увидеть, насколько крепка Ваша хватка и насколько глубоко Ваше понимание того самого "большего", о котором Вы говорите.
Она позволила себе ту самую хищную улыбку — но в ней не было угрозы, только констатация.
— Каждое взаимодействие со мной — это уже сделка. Сделка, где ставишь на кон не просто свои слова, а свою истинную сущность. И одновременно это проверка на то, насколько эта сущность ценна. Для меня.
Она смотрела прямо. В этом взгляде не было ни осуждения, ни похвалы, только холодное, бесстрастное исследование.
— Так что да. Я здесь, чтобы заключить сделку. Но я не давлю. Любой вариант будет праведным. Выбор лишь за Вами, Ноктюрн.
Ноктюрн выдержал её взгляд. Не моргнул — и только сейчас Рин заметила, что он вообще не моргает, а его лицо остаётся неподвижным, словно золотая маска, лишённая мимики.
— Хорошо, — сказал он спокойно. — Тогда второй вопрос. Я не понимаю, чего вы ищете. Чем вами движет? Ведь по нашему разговору я понял, что вы явно не простая девушка. Чем вы занимаетесь?
— Непростая девушка...
Рин едва слышно вздохнула. В тусклом свете её глаза блеснули. Лёгкий стук хвоста о пол погреба нарушил короткую паузу.
— Вы проницательны. Большинство видят лишь оболочку, приятную для глаз или удобную для использования.
Взгляд стал более пристальным, пронизывающим.
— Чем я движима?
Она усмехнулась, и эта усмешка едва коснулась её губ. Голос дракона был тих, почти шёпот.
— Мной движет... поиск. Поиск глубины там, где остальные видят лишь поверхность. Поиск искры, тепла, силы... или слабости. И всё это я ищу, чтобы понять, как работает этот мир и как он работает для меня.
Она наклонилась чуть ближе.
— Чем я занимаюсь? Я не "занимаюсь", как обычный человек с его обыденными делами. Я существую. И в процессе своего существования я... наблюдаю. Влияю. Иногда — создаю. Иногда — разрушаю. Я — часть этой тьмы. Я — катализатор. А иногда и... коллекционер.
Ноктюрн слушал, не перебивая, впитывая каждое слово. Когда она замолчала, он задал следующий вопрос — и в его голосе впервые за вечер появилась та особенная, осторожная интонация, с которой подходят к чему-то хрупкому и опасному одновременно.
— Вы сказали, что монстр честен в своём голоде. Какой голод движет вами? Если вы что-то защищаете — это благородно. Но обычно за благородством скрывается что-то очень личное. Кто защитил вас, когда вы были маленькой?
Вся игривость, всё расстояние, которое Рин держала до этого момента, резко исчезло.
Её острые уши поджались — элегантно, изящно, будто услышанное было пустяком. Даже через жесты она не показывала слабины. Но кончик хвоста скрылся где-то в подоле её одеяния. Спрятался.
Рин смотрела на него откровенно.
— Монстр честен в своём голоде...
Повторила тихо, почти себе под нос, и в её голосе появилась едва заметная нотка чего-то очень старого и забытого.
— Мой голод... Он не по власти, не по золоту, не по чужим тайнам ради забавы. Мой голод — это голод по безопасности. По контролю. По гарантии того, что никогда больше... никто не сможет открыть на меня пасть.
Тяжелый вздох.
— Кто защитил меня, когда я была маленькой...?
Рин засмеялась, и этот смех прозвучал как тонкий хрустальный звон, в котором не было ни капли веселья, только острая горечь.
— Никто.
...
Неловко вышло.
Наступила мёртвая тишина. На минуту, на две — время в погребе текло иначе. Где-то капала вода, отсчитывая секунды, которые никто не считал.
И снова раздался голос дракона.
— Никто не защитил.
Винный погреб находился в отдельной комнате за барной стойкой, и спуск туда всегда казался сошествием в иной мир. Приглушенный свет ламп с тёплыми абажурами омывал стойку красного дерева, за которой ровными рядами выстраивались бутылки — пыльные свидетели многих лет. Тишина здесь была особенной, густой, и только где-то в глубине мерно капала вода, отмеряя время, не подвластное часам наверху. Запах старого дерева и выдержанного вина пропитывал сам воздух, делая его тяжелым, но благородным.
Ноктюрн ждал у входа. На нём был тёмный, идеально сидящий костюм, волосы тщательно убраны — ни единой расслабленной нотки, которая была в прошлые встречи. Он был серьезен, собран, словно перед важным разговором, от которого зависит больше, чем просто рабочий контракт.
Увидев приближающуюся Рин, он слегка склонил голову.
— Рин. Рад, что вы пришли. Хотя, подозреваю, вы пришли бы в любом случае.
Он открыл дверь и жестом пригласил её войти. Лестница вела вниз, ещё ниже основного подвального помещения, и с каждым шагом свет становился теплее, интимнее, а воздух плотнее. Рин спускалась с той особенной грацией, что выдавала существо, привыкшее к любым пространствам. Её величественные плечи оставались прямыми, осанка — безупречной, словно струна. Лёгкое напряжение читалось в каждом движении, но оно не мешало ей передвигаться плавно, уверенно, неторопливо. Дышать здесь было чуть труднее — воздух отличался от обыденного, но Рин не подавала вида.
Они зашли в небольшой закуток с бочками и столом. На столе уже стояли два бокала и пара бутылок — одна открытая, дышащая, словно её тоже готовили к этому разговору.
— Я подумал, что разговор у нас будет... непростой, — начал Ноктюрн, жестом приглашая её присесть. — А хорошее вино имеет привычку делать сложные вещи проще. Или хотя бы вкуснее. Вы пьете вино, Рин? Или предпочитаете что-то иное?
Рин остановилась у стола, но не спешила садиться. Её взгляд скользнул по бутылкам, по бокалам, и лишь потом остановился на хозяине кабаре.
— Вино, говорите? — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная глубина, что заставляет собеседника внимать каждому слову. — Оно может быть… приятным. Для тех, кто стремится смягчить острые углы реальности, приукрасить неприглядное. Сделать сложное… "вкуснее", как Вы выразились. Это как шёлк на ране — красивый, но не залечивает, лишь прикрывает.
Только сейчас она одарила Ноктюрна прямым взором. Прочесть эмоцию на этом лице с такой нечеловеческой сущностью было сложно. Невозможно.
Она плавно опустилась в кресло напротив него.
— Мои предпочтения несколько иные. Я не ищу того, что делает вещи "проще". Я ищу то, что делает их более подлинными. То, что усиливает вкус, а не приглушает его. Односолодовый виски.
Ноктюрн кивнул, принимая информацию к сведению. Он сел напротив, и на мгновение между ними повисла та особенная тишина, когда оба понимают: игра в любезности закончена, не начавшись.
— Давайте сразу к делу, — сказал он, разливая вино по бокалам и подвигая один ей. — Я владелец этого заведения. Вы — одна из редчайших монстров, как я могу судить. И я точно знаю, что вы пришли не петь и не танцевать. Вы пришли с чем-то другим.
Рин бросила взгляд на содержимое бокала. Изучающий, ищущий, но по-прежнему равнодушный. Она не пила.
Ноктюрн заметил это, но продолжил:
— Я уважаю прямой разговор. Но я также уважаю ритуалы. Сначала глоток, потом слова.
Он ждал. Рин медленно поднесла бокал к губам, сделала крошечный глоток — скорее для соблюдения формы, чем из желания — и поставила обратно. Её глаза снова поднялись на Ноктюрна.
Он кивнул, удовлетворённый жестом, и продолжил:
— Вы говорили на собеседовании о языке сделок и последствий. Как вы верно подметили тогда — я знаю этот язык. Так скажите прямо: вы пришли заключить сделку? Или проверить, достоин ли я чего-то большего?
На губах Рин мелькнула тень улыбки — скрытая, чуть хищная.
— Вы правы. Я действительно говорила о языке сделок и последствий. Вижу, Вы неплохо его освоили.
Что я могу рассказать о Вирли? Его дразнят "Вирли-Вирли дурачок, крутится и вертится как волчок".
Он достаточно молоденький, и ведёт себя по-детски. Дурачится, паясничает и веселится. С одной стороны ведёт себя глупенько и беззаботно, а с другой его смех скорее напряжённый, не весёлый. Как истерический смешок.
Сам Вирли может поворачивать головой практически на 360 градусов, как и торс. Его жабо-карусель тоже крутится, уже не ограниченно. Тело достаточно гибкое, но он очень тощий.
Отвечает за аттракцион "Мертвая карусель", где у лошадок ножки чуть в ржавчине, краска треснутая, облупленная. Глазки бешенные, а вместо зубов клыки. (И волосы настоящие...)
Так и похожи на К'яардов... Ах, сладенькие.
Вся карусель выглядит старо, но всё работает исправно.
Чаще всего его можно увидеть вне цирка, когда он раздаёт листовки. У него есть и свой билет - белый, но скорее как для "неограниченного проката" по аттракциону использует, покуда посетитель не испустит свой последний дух.