Продолжение №6

Доверие — роскошь, которую мы сожгли, чтобы согреться в ту самую первую холодную ночь.

Она смотрела прямо на Ноктюрна. В её глазах больше не было места для притворства.

— Если доверие — одна из нитей мироздания, то та самая тень — коса, что её режет.

Очи Рин устремились в ножку бокала, содержимое которого она так и не соизволила попробовать на вкус. Трудно было прочесть бурю в её голове, в чувствах, словно та скрывалась за непроницаемой стеной, крепостью.

Наступила почтительная тишь.

Ноктюрн не сразу нашёл в себе силы заговорить. Его рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула, когда она протянула свою, но так и не коснулась. Он заметил это. И понял.

— Знаете, Рин... — голос его был тихим, хрипловатым — таким он не говорил с посетителями, не говорил даже с собой. — Я думал, что пригласил вас на дегустацию, чтобы понять, кто вы и зачем пришли. Я думал, что буду вести этот разговор, как веду все разговоры в своей жизни — контролируя, направляя, оставляя себе пути к отступлению.

Он провёл пальцем по краю своего бокала, но не поднёс к губам.

— А вместо этого вы... заставили меня услышать себя. Не вас — себя. В ваших словах.

Пауза. Он смотрел на свои руки.

— Вы говорите о крепостных стенах на братской могиле надежд. О дистанции, которую успеваешь разорвать. О запястье, которое сломаешь, даже не подумав.

Его губы тронула горькая, понимающая улыбка.

— Я знаю это чувство. Не головой — каждой клеткой. Знаете, сколько раз ко мне тянулись с добром, а я видел только когти? Сколько раз искренность пахла для меня ловушкой?

Он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде не было ни маски владельца кабаре, ни игры. Только усталость. Та самая, которую носят за плечами те, кто выжил ценой всего остального.

— Вы сказали, что доверие — роскошь, которую мы сожгли, чтобы согреться. Это правда. Но знаете, что самое страшное в этом костре?

Он наклонился чуть ближе, повторяя её жест, но тоже не сокращая последние сантиметры.

— Рано или поздно дрова заканчиваются. И ты остаёшься один в темноте, без тепла, без света, без ничего. И тогда ты начинаешь задавать себе вопрос: а стоило ли вообще выживать, если выжил только ты? Если всё, что могло бы греть — те чувства, те люди, та жизнь — остались там, в пепле?

Он сделал глоток вина.

— Вы спрашивали о моей тени. Она не молчит. Она говорит мне каждую ночь: "Ты построил это кабаре, но ты в нём чужой. Ты собираешь вокруг себя людей, но никого не подпускаешь. Ты ищешь тепло, но боишься обжечься". И знаете, что в этом самое смешное?

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Она права.

Он посмотрел на её руку, которая так и не коснулась его.

— Мы сидим здесь, два монстра, два выживших, два одиночества. И между нами — этот сантиметр. Дистанция, которую мы оба умеем разрывать, но только в одну сторону — в сторону удара. А в сторону прикосновения... в эту сторону мы разучились двигаться. Или нас никогда не учили.

— Вы сказали, что мы не стали теми людьми, потому что мир не готовил для нас места под солнцем. Но на самом деле наше место не под солнцем — оно не для нас. Наше — в тени.

Его голос практически вновь стал стальным. Но казался намного более тёплым.

— Я не знаю, зачем вы пришли. Не знаю, что из этого выйдет. Но я хочу, чтобы вы знали: сегодня вы сказали то, что я никому не позволял слышать.

Он откинулся на спинку стула, но не отстранился — скорее, принял более расслабленную позу, впервые за весь вечер позволяя себе не контролировать каждое движение.

— Вы сказали, что среди теней эхо становится музыкой. Я никогда не думал об этом так.

Ноктюрн поднял свой бокал, глядя на Рин поверх стекла. В его глазах хоть и так же отражалась бездна тьмы, но теперь в ней было что-то ещё — только тихое, усталое, но живое тепло.

— Спасибо, что пришли. — Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та редкая искренность. — В следующий раз я подготовлю для вас виски.

— Боюсь следующего раза не будет. У меня появились кое-какие дела и боюсь не смогу совмещать их с нашими встречами.