Продолжение №5

— Моя тень — древняя, но до сих пор шепчущая. Моё отражение — кровь и мгла. Они вдвоём — моё озарение и забвение.

Предельная честность, прозвучавшая как очередной факт. Было слышно её неуловимое дыхание, грудь опустилась при этих словах, сердце будто замерло на секунду. После она аккуратно сложила руки в замочек, положив их на колени. В этот миг в ней утихло всё, и в этот миг можно было заметить, как величественные плечи на мгновенье расслабились.

— И... Просто эхо...

Повторила она его слово почти шёпотом. Её голос звучал как струна, натянутая до предела.

— Это честное слово. В мире, где каждый пытается казаться "целым", признать наличие пустоты — это почти подвиг.

Она снова посмотрела на него, и теперь в её взгляде читалось горькое узнавание.

— Вы говорите о тени человека, которым не стали. О "что, если". Но знаете, в чём наша разница? Моя тень — это не тот, кем я могла бы быть. Моя тень — это то дитя, которое мне пришлось убить в себе ещё там, в детстве, чтобы просто дожить до сегодняшней ночи.

Рин сделала небольшую паузу. Казалось, что весь шум за другими стенами на время затих, давая ей договорить.

— Вы спрашиваете, что было бы, если бы Вы позволили себе быть слабым. Но мы оба знаем ответ, не так ли?

Она горько усмехнулась. Эта улыбка отражала всю их общую тьму.

— Если бы мы позволили себе слабость тогда, в том возрасте, когда другие дети просто учились мечтать, нас бы не было здесь. Не было бы этого кабаре, этих нитей, этой силы. Была бы просто ещё одна безымянная могила или разбитая жизнь.

Рин подалась чуть ближе, так что запах её духов — тяжёлая смесь холодного металла, увядающих цветов и звериного шлейфа — окутал его.

— Ваша тень шепчет, что сила — это компенсация. Моя же тень говорит мне, что сила — это единственная форма милосердия, которую мы могли себе позволить. Мы не стали "теми людьми", потому что мир, в котором мы росли, не готовил для нас места под солнцем. Он готовил нам только холод.

Рин протянула руку, почти касаясь его пальцев, но замерла в паре сантиметров, словно боясь нарушить это хрупкое равновесие правды.

— Это эхо, о котором Вы говорите...

Женщина на мгновение закрыла глаза.

— Оно не пустое. Оно заполнено всеми теми версиями нас, которые не выжили. Возможно, мы здесь, в этом месте, именно потому, что только среди таких же теней это эхо перестаёт быть криком и становится музыкой. Нашей музыкой.

Она снова открыла глаза, и в них теперь горел холодный, но ясный огонь.

— Вы не стали тем человеком не потому, что просчитались. А потому, что Вы выбрали выжить. Если цена за это — отсутствие души в привычном понимании... что ж. Значит, мы просто построим что-то другое на месте этого пепелища.

Рин так и не дотронулась до него, будто нечто внутри не позволило коснуться другого.

Она не двигалась, лишь её взгляд стал более пристальным, словно она пыталась что-то разглядеть, но находила лишь подтверждение собственной правды. Она медленно выдохнула.

— Касаемо Ваших слов о моём детстве... Правы Вы в одном: защиты не существует. Есть только дистанция, которую успеваешь разорвать между собой и ударом.

Её голос звучал ровно, но в нём слышался скрежет металла по стеклу.

— Самое забавное, что когда наконец строишь этот панцирь из стали и контроля, другие начинают называть это "сильным характером". Они не понимают, что это не характер. Это крепостные стены, возведённые на братской могиле собственных несбывшихся надежд.

Она слегка наклонила голову, и свет ламп выхватил линию её скул.

— Вы говорите об одиночестве так, будто это цена. Но для таких, как мы, одиночество — это единственное безопасное место. Когда ты сам себе и отец, и мать, и карающий Бог, тебе не нужно ждать предательства. Ты уже знаешь все свои слабые места.

Рин сделала паузу, её пальцы едва заметно сжались.

— Самое страшное — не отсутствие того, кто погладит по голове. Самое страшное, когда впервые ловишь себя на мысли, что если кто-то действительно протянет руку, чтобы просто коснуться твоих волос... ты не расплачешься. Ты сломаешь ему запястье. Автоматически.