Страсть знания

Широк Платон

В своих курсах мне всегда хочется решать помимо дидактической и досуговой задачи академические, но паракадемическими средствами.

Например, обсуждать проблемы, для которых внутри академической конференции трудно собрать нужных людей в одном месте.

Конкретно Платона эта проблема касается прежде всего потому, что он очень сильно сегментирован текстологически.

Я, конечно, не Андрей Герасимов, но не думаю, что надо быть социологом платонического знания, чтобы заметить очевидное: для философов прежде всего представляют интерес «Пир», «Теэтет», «Парменид», «Федон», «Тимей», «Софист».

Бесконечно Платон оказывается встроен в собственные философские проекты более поздних мыслителей.

Например, Шеллинг изложил «Тимея» так, что платоновская космология становилась материалом для его собственной философии природы.

Хайдеггер посвятил «Софисту» отдельный университетский курс и обнаруживал в нем проблему бытия и небытия, непосредственно связанную с его собственной онтологической проблематикой.

Деррида научил нас, что в «Федре» есть такой pharmakon, превращая один платоновский текст в отправную точку для критики западной метафизики.

При этом существуют диалоги вроде «Менона», «Иона» или «Кратила», которые как будто находятся несколько в стороне от этого философского Платона.

Они гораздо чаще оказываются предметом текстологического, филологического и историко-литературного анализа. Конечно, это совершенно не означает, что филологи «не видят» философского содержания этих текстов.

Но сам способ постановки вопроса часто оказывается другим: как устроен диалог, когда и почему он был написан, как соотносятся его персонажи, какие слова употребляет Платон, как меняется значение определенного термина, какую интертекстуальную традицию он использует.

И здесь возникает странная ситуация. Один Платон оказывается философским автором. Другой Платон оказывается автором, которого прежде всего нужно правильно установить, правильно прочитать, правильно датировать, посвятив свои силы древнегреческому.

В результате одного крена философия рискует превратиться в разновидность филологии, где вместо философствования начинают профессионально устанавливать, что именно было сказано.

В результате другого крена получается постоянно, что Платон является основателем всех типов философий на свете.

Проблема тут прежде всего в разделении труда, которое постепенно делает невозможным самого Платона как целого.
Филологу достается текст, философу — «философское содержание».

Одному читают «Кратил», другому же достается «Парменид». Одному важна история употребления слова, другому — идея Блага.

Мне это разделение кажется довольно искусственным.

Я сам, конечно, из философов и филологом мне не стать даже если выучу древнегреческий.

Поэтому последние месяцы много думаю над тем, как думать как филолог и обходить этот загончик.

И в курсе «Платон против древних греков: философия против традиции», набор на который завершится через две недели, я обязательно буду пытаться продраться через эту границу.

Мне хочется читать Платона так, чтобы «Менон», «Ион» и «Кратил» (мой самый любимый диалог Платона) не были предварительными текстологическими упражнениями перед настоящим Платоном, который якобы изложен в «Парменида» и «Софисте».

Чтобы «Ион» можно было читать не только как свидетельство о греческой поэтической культуре, но и как серьезную попытку Платона определить границы знания.

И я рад, что к нам записываются как люди что знают греческий, и как те, что не знают, но мотивированы содержанием платоновских текстов. Да и просто те, кому интересен такой досуг, все могут работать вместе.

Рад буду поработать со всеми!

⚡️ МЫ СТРОИЛИ-СТРОИЛИ И НАКОНЕЦ ПОСТРОИЛИ

Ура — мы объявляем программу конференции «Кризисные поля: как мы говорим о мире, выведенном из равновесия»

Кризисное поле — это не только следствие катастрофы (хотя часто это так). Это и ситуации потерянности: когда непонятно, что здесь главное, где граница между наблюдателем и материалом, как говорить о том, что происходит, не упрощая и не драматизируя.

Мы собрали исследователей, практиков и всех, кто работает в кризисном поле — своём или чужом — чтобы понять, как его описывать. Мы верим, что исследование кризисных полей требует слабых методов — и хотим вместе с вами формировать теории и практики «слабого поворота».

Нам предстоят два насыщенных дня:
В первый день участники будут размышлять о «слабости действия» — от религиозного кризиса и материнской уязвимости до бессилия социальных и зоо-работников. Во второй перейдут к «слабым формам»: как нечеловеческие объекты меняют отношения исследователей к ним, как выглядит ландашафт после человека, почему фрагментарность личной памяти иногда становится преимуществом.

> 19-20 сентября, онлайн.
> Полная программа тут.
> Регистрация тут.

Ваше «Поле»,
независимая студия документальных практик

Редакция обращает внимание

Уже завтра у друзей нашего канала, редакции проекта «Поле» пройдет онлайн-конференция, посвященная гипотезе слабого поворота. Очень интересный подбор спикеров, сама тема выглядит интригующе.

Я и сам завтра пойду послушаю, и вам советую!

Давайте вместе погуляем по «Кризисным полям»!

Моя платоническая история

Во время набора курса всегда приходит много новых подписчиков, и имеет смысл представиться, а заодно рассказать, как к я этому пришел.

Платона впервые я прочитал ещё в старших классах, лет 15 назад.

Естественно, я читал «Государство». Помню, что товарищ сказал мне, что «Платон гораздо умнее Макиавелли», и это так и оказалось, правда, тогда мне это было не очевидно.

Через несколько лет я поступил на исторический факультет Герценовского университета.

Там курс по истории Древней Греции для первокурсников читала Татьяна Владимировна Кудрявцева, недавно скандально уволенная оттуда по административному беспределу.

Пользуясь случаем, хочется выразить ей поддержку. Все мои курсы, посты, статьи, конференции, диссертация и прочее — результат коллективной работы многих людей, прочитанных лекций и проведённых семинаров, посещённых мероприятий и многого другого, и я надеюсь, что в этом посте будет хотя бы немного видно, откуда всё это взялось.

Вместе с Татьяной Кудрявцевой мы читали «Апологию Сократа», но больше она рассказывала нам собственно о политической истории, говорила о Солоне, Аристиде и Перикле и других совершенно вдохновенно.

Особенным успехом у вчерашних школьников пользовались её лирические отступления на тему античной судебной магии.

Экзамен, который я ей сдавал, был для меня первым таким опытом.

Я хорошо готовился, но ещё больше волновался.

Как сейчас помню, что в билете у меня были административная реформа Клисфена и история Пелопоннесской войны, в периодизации которой я допустил ошибку, и грустный ушёл с экзамена с четвёркой в зачётной книжке, артефактом, уже ставшим историческим для современных студентов.

Далее судьба распорядилась так, что я попал на философский факультет СПбГУ. Я попал на философский факультет случайно, из-за недобора баллов на исторический факультет, и считал свою учёную карьеру загубленной.

Почему-то тогда искренне был убеждён, что историки — люди серьёзные и у них впереди большое будущее, а вот философы, ну что с них взять: люди, в общем, как минимум странные, как максимум ненадёжные.

Как же нам повезло, что группу по семинарам по античной философии вела у нас Елена Валентиновна Алымова.

Когда мы читали «Парменида», и преподавательница тщетно билась, пытаясь объяснить нам следствия рассмотрения существования Единого для Иного, меня как-то озарило, и я эвристически разъяснил это для всей группы.

Я почувствовал, что понял нечто совершенно невероятное, постиг нечто такое, на что на желаемом историческом факультете рассчитывать не мог!

Я пребывал в восторге от этого несколько дней и тогда же решил, что непременно буду философом, ведь нашёл нечто, чем можно заниматься всю жизнь.

С тех пор прошло более десяти лет, я окончил магистратуру и аспирантуру в ЕУ, сейчас двигаюсь к защите кандидатской, внутри всех этих лет я не расставался с философией Платона (хотя и не избрал именно ее предметом исследования в диссертации), ведь к ней обращаются вообще все философы и всегда.

Я надеюсь, что удастся выложиться на занятиях для всех желающих и передать вам всё прочитанное о нем, сведённым вокруг единой темы.

Сделать как хороший курс, на котором мы обсудим Платона ради того, чтобы увидеть Начала, и поговорим о судьбе Платона сегодня и на протяжении всей философской мысли.

Может быть, очень надеюсь, для кого-то это станет началом или важным продолжением того же путешествия, которое когда-то началось для меня.

И продолжается по сей день, несмотря на то, что происходит вокруг, вне зависимости от исторический условий.

Думаю, во многом Платон задумывал философское движение именно таким деятельным и невероятно устойчивым одновременно.

Так и получилось!

Рад позвать вас на новый курс!

«Платон против древних греков: философия против традиции»

Подробнее в карточках выше!

Для записи необходимо либо заполнить форму, либо написать мне в личку: @marzialspb

Также вы можете ознакомиться с подробной программой курса.

Буду рад как старым, так и новым слушателям!

Небольшой отпуск

Я, тем временем, вчера женился. Очень этому рад, свадьбу отгуляли хорошо.

Канал уйдет в отпуск на пару дней, а потом уже выйдет анонс, поздравления принимаются!

Фишеровский поскриптум: «Большие надежды» Чарльза Диккенса

Когда я увидел, как Марк Фишер хвалит Чарльза Диккенса, я, честно говоря, удивился. Где киберпанк и психоделия, а где натуралистические страдания ангийских сирот середины 19-го века? Казалось бы, кроме Лондона их особо ничего и не роднит.

Но как же я ошибался, просто я Диккенса не читал. Лишь слушал, как в детстве бабушка читала мне «Оливера Твиста». Пока я ещё даже не дочел «Большие надежды»до конца, но увидел почему Диккенс так нравился Фишеру.

Во-первых, Диккенс идеальный пример «популярного модерниста». Восьмой в бедной семье, трудился ребенком на фабрике по производству ваксы, но благодаря своему творческому труду, умирает состоятельным джентельменом, и одним из главных писателей в английской истории.

Это буквально иконическая иллюстрация того, чем должен быть популярный модернизм, в том числе и возможностью вырваться, сказав о низовом опыте художественными средствами.

Видно по тексту, что Диккенс именно трудовой писатель в буквальном и переносном смысле одновременно. По одному вдохновению так писать невозможно, так выверено, что иногда даже слишком.

Роман открывает сцена того, как Пип (главный герой) мальчик десяти лет стоит и рассматривает буквы на могилах своих родителей. Мальчик едва умеет читать, но по размеру букв пытается представить, какими были его родители, помнить которых он не может.

Сцена вполне в духе уже модернистских романов, претензии Вирджинии Вульф в остутствии у Диккенса писательского мастерства, прикрывающегося морализмом, как минимум, необоснованны.

Но главное, что Пип постоянно открывает для себя разные измерения коллективного сознания, и это обеспечивает рост героя. В начале романа маленького Пипа ловит беглый каторжник, угрозами принуждая его воровать.

Затем каторжника ловят, Пип присутствует при этом, но тот его не выдает и берет воровство Пипа на себя, и тот восхищенный этим заступничеством от бывшей угрозы Пип говорит, что «моего каторжника увели».

То есть два страдания сумели, пусть и в последний момент, обрести части сознания друг друга, проникнувшись один другим.

Сюжет роста его сознания через подобные встречи, как я понимаю, одна из главных линий романа.

Хорошая книга, до конца которой я обязательно дойду!

Нашу редакцию рекомендуют

Попал тут в подборку философов от ивента «Дигория», в иную часть не философского даже, скорее «общекультурного телеграмма.», который выстроен в основном вокруг финансируемых проектов.

С одной стороны, рад что наш скромный журнал привлекает людей вне привычных мне сообществ, с другой, не могу сказать, что испытываю солидарность с некоторыми участниками подборки.

Впрочем, есть и те, кого я сам регулярно читаю.

Но, наверное, в мысли никогда нельзя быть среди только тех, кто тебе симпатичен. Или вернее, мысли не может быть, когда ты мыслишь вне идейных противоставлений.

Моя собственная диссертация посвящена как раз этой проблеме, выраженной у Ницше формулой «творческий аспект ресентимента».

Потому для истории зафиксируем «Страсть знания» и тут.

А скоро уже анонс по Платону, и ещё несколько давно отложенных постов.

Редакция обращает внимание

Когда речь заходит о восточной философии, я скромно умолкаю. Ведь я в ней совершенно ничего не понимаю, она вызывает у меня если не подозрение в самом предмете, то точно в своих способностях это постигнуть.

Не помогает этому терапевтическое понимание Востока, выраженное в популяризации медитации в качестве в селф-хелп практиках.

Как же хорошо, что есть отважные исследователи, смело бороздящие дальние берега иных философий!

Кто его знает, может мы с европейской философией перемудрили?

Мой товарищ и коллега Владислав Киршин зовет вас на курс по китайской философии, где вы узнаете о конфуцианстве, моистах, сунских и даосистких мыслителях.

Программа в краткой форме.

Цены максимально демократические, всего 5 тысяч рублей за 9 занятий.

Помимо этого, Владислав ведет Ридинг по философии сознания и проблеме Я. Его программа тут.

Обратите внимание!

Для записи пишите ему в личку: @demchery

Странное и жуткое: введение

Завершить нашу фишериану хотелось бы предоставив вам ещё один небольшой переводик, за критику и работу над которым спасибо моему слушателю и товарищу Алексею Родимову. Подпишитесь на него!

«Странное и жуткое» — самая малопрочитанная у нас работа Марка, причин тому несколько, но главная, естественно, отсутствие русского перевода.

Ну или как, отсутствие. Я видел несколько переводов введения как раз, некоторые, к сожалению, под пейволлом.

Марк был фигурой многое сделавший для преодоления академического gate keeping’s как сам лично, так и для тысяч своих читателей еще при своей жизни.

Многие о нем или благодаря нему не просто узнали нечто популяризованное им, а прониклись именно его идеями.

Я, кстати, буду очень рад перевести текст полностью, если найдется команда для этого предприятия.

Вдруг нас читает какое издательство?

Светлой памяти Марка Фишера, человеку оказывавшему на меня и многих иных такое жизнеутверждающее влияние, светлой его памяти как этот скромный труд, так и весь прошедший тут курс.

Перевод прилагаю.

В начале идет оригинал, затем русский перевод с примечаниями.

Психоделический коммунизм дома: Егор Летов и Марк Фишер

Проект психоделического коммунизма Марка Фишера интригует меня своей незавершённостью.

Фишер успел наметить направление мысли, но не успел превратить его в полноценную теорию.

Возможно, в этом есть особое преимущество незавершённого проекта: теперь мы получаем право, или даже обязанность и искать его продолжения!

Для Фишера психоделический коммунизм связан с идеей аффективного сообщества, однако отличается от классических представлений Маркузе акцентом на психоделической культуре.

Имеется в виду произведение, способном само по себе трансформировать восприятие, таким образом что демонстрирует в себе коллективное сознание, или даже скорее полный пьянящей жизни порыв индивидуального к коллективному.

Химический медиация же делает нас приватными: он изменяет сознание отдельного человека, одинокая психоделия — капиталистический реализм выкрученный на максимум.

Психоделическая музыка же преследует цель собирать множество сознаний внутри одного сенсорного пространства.

Фишер иллюстрирует такое произведение поздними The Beatles и их Revolver.

Мне кажется, однако, что у нас есть свой психоделический коммунизм дома, и решает он эту задачу лучше всяких битлов.

Гражданская оборона в своих последних альбомах.

«Гражданская оборона» прошла путь от панковской негативности к практике трансформации сознания, и не через разрыв как в «Я всегда буду против», но уже через единство сияющих множеств в поздних альбомах.

А именно: Звездопад, Реанимация и Зачем снятся сны.

Звездопад суть психоделический реклейминг культурной памяти. Своеобразная ностальгия по-будущему.

В таких советских композициях позднего застоя, игравших фоном и не вызвавших ничего, кроме ничего, как «Слово товарищ» или «Белое безмолвие», приобретают экстатическое измерение, которое в них никто не вкладывал.

О такой коллективной памяти хочется мечтать, такой чтоб возвращалось не как содержание, которое нужно вспомнить, но как звучание, внутри которого можно снова оказаться вместе.

«Реанимация» и «Зачем снятся сны?» для меня усиливают это и добиваются того самого психоделического коммунизма

Вся эта стена звука, протяжённые гитарные соло, такие непривычные относительно «Ста лет одиночества», повторения и растянутая структура композиций начинают работать на изменения восприятия времени.

Создают своеобразное набухшее времени.

Думают это то самое «время», которое Фишер обнаруживал в дабе и расширенном танцевальном треке.

Время перестаёт быть нейтральным контейнером для музыки и становится её непосредственным материалом.

Летовская лирика, впитавшая абсурдистскую поэзию ОБЭРИУ и футуристическую традицию, усиливает эту интенцию.

Она демистифицирует обыденный опыт, показывая условность всяких границ (о сколько проблем с этими границами!) реальности.

И подчеркивается, что для этого никакая не требуется химическая трансформация сознания.

Моя любимая песня оттуда «Нас много».

Я не настолько нищий, чтобы быть всегда лишь самим собой
И меня непременно повсюду
несметное множество
целое множество.

Что это, как не усиленное сознание, осознавшее свой новый групповой потенциал?

И сознание это, кстати, определенно связано с Абсолютом, ведь и смерть ему не преграда:

Я не настолько мёртвый, чтобы оставаться всегда живым
И меня неизменно повсюду
несметное множество
целое множество.

Изменение сознания происходит не через выход или бегство из общего мира, но через изменение самого способа быть вместе внутри него.

Так что не стоит грустить от того, что Марк Фишер не успел закончить психоделический коммунизм, ведь я уверяю —
у нас есть свой психоделический коммунизм дома.

И есть куда продолжать!

Посткапиталистическая вера Марка Фишера

Последним крупным произведением Марка стали его лекции, опубликованные под названием Postcapitalist Desire.

В них есть особая трагическая обстоятельность: курс оказался незаконченным, поскольку Марка не стало в середине их чтения.

Поэтому сегодня эти лекции невольно воспринимаются как своеобразное завещание.

Такой вот незавершенный поиск языка для будущего, которое он пытался сделать предметом мысли.

Postcapitalist Desire совершает важный поворот к левому акселерационизму, существенно его модифицируя.

Фишера интересует уже не только ускорение производительных сил, но изменение самого режима желания и социальных отношений.

Отсюда его идея психоделического коммунизма: речь идет о возможности изменить не только распределение благ, но и формы коллективного восприятия и желания, которые капитализм заставляет считать естественными.

Важнейшей идеей курса является идея роста сознания, от индивидуального к групповому через трансформацию восприятия способности созерцать мир, создания аффективного сообщества в духе Маркузе.

Аффективные сообщества — это такие сообщества, которые базируются на разделении общих аффективных состояний ради трансформации сначала сенсорного аппарата, затем же самой способности созерцать мир, чтобы увидеть в нем не вписанные в него возможности, увидеть будущее.

Думается мне, что аффективные сообщества у Фишера начинают напоминать сообщества религиозные, и вот почему

Для меня поздний Фишер сближается с Сереном Кьеркегором.

Фишер несколько раз оговаривается: посткапиталистическое желание предполагает посткапитализм. Почему не коммунизм? Дело не только в исторических ассоциациях слова «коммунизм».

Коммунизм был исторической альтернативой капитализму в настоящем, существовал внутри той же исторической диалектики и определялся через непосредственное соперничество с ним.

Посткапитализм же находится вне известной нам истории.

Фишера интересует возможность, возникающая изнутри капитализма: технологии, формы кооперации и коллективные способности уже существуют, однако капитализм возвращает их к собственному воспроизводству.

Посткапиталистическое желание возникает именно там, где настоящее содержит возможность собственного преодоления.

А знаете какая одна из важнейших тем в «Философские крохах» Кьеркегора?

Современник Христа обладал непосредственным доступом к его словам и чудесам, и это делало его верующим мощью исторического явления Бога.

Напротив, тот, кто получает веру позднее, оказывается разновременником (забавное слово от переводчика) : он не может увидеть чудо непосредственно и потому вынужден вступить с ним в отношение веры.

И разновременник потому имеет веру более подлинную, так как именно будучи лишенным статуса очевидца чудес получает веру через преодоление безверия, например, выраженного в своеобразном христианском реализме, который часто настаивает, что христианство — это вот формы культура такая.

Посткапиталистическое желание имеет сходную структуру. Оно не может опираться на готовую историческую альтернативу, ведь в современном и господствует капиталистический реализм.

Нужно желать того, чего еще нет, хотя возможность этого уже присутствует в настоящем. Вернее как, как и с верой у Кьеркегора, которая «всегда была», так и с пост-капитализмом, он есть, просто ты, которое считает, что нет никакого «мы» не верит, что посткапитализм есть.

В этом смысле поздний Фишер говорит почти о кьеркегорианской способности верить, хотя полный перевод одного мыслителя в другого сомнителен.

Не верить в заранее гарантированный исторический исход, но истово и страстно поддерживать отношение к возможности, которая еще не получила такого существования, а может, при твоей жизни и не получит.

Это не повод не верить, не повод не желать посткапитализма.

Кьеркегор называл это религиозной стадией, Марк Фишер называет это посткапиталистическим желанием.

Так я его, во всяком случае я лично, его понимаю.

Потому думаю настоящее будущее не обязано сначала доказать свою реальность, чтобы стать предметом нашего желания.