Широк Платон

В своих курсах мне всегда хочется решать помимо дидактической и досуговой задачи академические, но паракадемическими средствами.

Например, обсуждать проблемы, для которых внутри академической конференции трудно собрать нужных людей в одном месте.

Конкретно Платона эта проблема касается прежде всего потому, что он очень сильно сегментирован текстологически.

Я, конечно, не Андрей Герасимов, но не думаю, что надо быть социологом платонического знания, чтобы заметить очевидное: для философов прежде всего представляют интерес «Пир», «Теэтет», «Парменид», «Федон», «Тимей», «Софист».

Бесконечно Платон оказывается встроен в собственные философские проекты более поздних мыслителей.

Например, Шеллинг изложил «Тимея» так, что платоновская космология становилась материалом для его собственной философии природы.

Хайдеггер посвятил «Софисту» отдельный университетский курс и обнаруживал в нем проблему бытия и небытия, непосредственно связанную с его собственной онтологической проблематикой.

Деррида научил нас, что в «Федре» есть такой pharmakon, превращая один платоновский текст в отправную точку для критики западной метафизики.

При этом существуют диалоги вроде «Менона», «Иона» или «Кратила», которые как будто находятся несколько в стороне от этого философского Платона.

Они гораздо чаще оказываются предметом текстологического, филологического и историко-литературного анализа. Конечно, это совершенно не означает, что филологи «не видят» философского содержания этих текстов.

Но сам способ постановки вопроса часто оказывается другим: как устроен диалог, когда и почему он был написан, как соотносятся его персонажи, какие слова употребляет Платон, как меняется значение определенного термина, какую интертекстуальную традицию он использует.

И здесь возникает странная ситуация. Один Платон оказывается философским автором. Другой Платон оказывается автором, которого прежде всего нужно правильно установить, правильно прочитать, правильно датировать, посвятив свои силы древнегреческому.

В результате одного крена философия рискует превратиться в разновидность филологии, где вместо философствования начинают профессионально устанавливать, что именно было сказано.

В результате другого крена получается постоянно, что Платон является основателем всех типов философий на свете.

Проблема тут прежде всего в разделении труда, которое постепенно делает невозможным самого Платона как целого.
Филологу достается текст, философу — «философское содержание».

Одному читают «Кратил», другому же достается «Парменид». Одному важна история употребления слова, другому — идея Блага.

Мне это разделение кажется довольно искусственным.

Я сам, конечно, из философов и филологом мне не стать даже если выучу древнегреческий.

Поэтому последние месяцы много думаю над тем, как думать как филолог и обходить этот загончик.

И в курсе «Платон против древних греков: философия против традиции», набор на который завершится через две недели, я обязательно буду пытаться продраться через эту границу.

Мне хочется читать Платона так, чтобы «Менон», «Ион» и «Кратил» (мой самый любимый диалог Платона) не были предварительными текстологическими упражнениями перед настоящим Платоном, который якобы изложен в «Парменида» и «Софисте».

Чтобы «Ион» можно было читать не только как свидетельство о греческой поэтической культуре, но и как серьезную попытку Платона определить границы знания.

И я рад, что к нам записываются как люди что знают греческий, и как те, что не знают, но мотивированы содержанием платоновских текстов. Да и просто те, кому интересен такой досуг, все могут работать вместе.

Рад буду поработать со всеми!