Записки доктора Кирсановой

Отпускные будни. Свет включили, жизнь вроде бы снова делает вид, что всё нормально.

Я, конечно, редкостный идиот. Бегала свои интервалы в горку рядом с дачей, до этого высчитала набор высоты с альтиметром, 6%, знакомая дорога, обычный маршрут. Крупный ёж прополз по дорожке, маленькая радость. И тут надо мной пролетел красивый игрушечный самолётик. Маленький, аккуратный, почти праздничный. Потом ещё один.

Я остановилась. Реально остановилась и залюбовалась. Потому что мозг в первую секунду выбирает самое безопасное объяснение. До этого мимо прошла семья: большая такая толпа — дети, собаки, взрослые, дедушка. И я была уверена, что это они пускают самолётики. Ну правда, что ещё можно подумать в отпускной день возле дач, когда вокруг лето, люди, дети и какой-то почти мультяшный звук в небе. Бззз.

Один «самолётик» взорвался через улицу. Другой — чуть дальше.

И вот в этом, наверное, самое страшное: смерть не всегда выглядит как смерть. Иногда она выглядит буднично. Почти мило. Почти празднично. Как детская игрушка, на которую ты смотришь с интересом, а не с ужасом, потому что не успеваешь понять, что происходит.

Берегите себя. Пожалуйста. Не доверяйте первому впечатлению, даже если оно кажется самым мирным.

Я сразу прибежала домой. В этот момент выключились все косилки. Даже собаки не лаяли. Была абсолютная тишина. Или мне так показалось

История анаболических стероидов, часть 1

История анаболиков обычно рассказывается с середины XX века: тестостерон, тяжёлая атлетика, спортивная фармакология, ретаболил, нандролон, метандростенолон и другие препараты, которые изменили представление о физических возможностях человека. Но если смотреть глубже, эта история начинается раньше — не в спортивных залах и не в лабораториях синтетических стероидов, а в медицине переходной эпохи, когда врачи только учились понимать внутреннюю химию организма.

До того как появились точные гормональные препараты, существовала другая медицинская мечта: найти в тканях, железах и биологических жидкостях вещества, которые могут возвращать силы, ускорять восстановление, влиять на обмен веществ, половую функцию и общее состояние человека. Тогда ещё не было ясного языка молекулярной эндокринологии. Врачи говорили об «экстрактах», «стимуляторах», «внутренней секреции», «омоложении» и «жизненном тонусе». Они ещё не могли точно выделить тестостерон, нандролон или другие стероидные соединения, но уже понимали главное: организмом можно управлять через его собственную химию.

Именно в этой зоне, между старой органотерапией и будущей гормональной фармакологией, появляется Алексей Андреевич Замков. Сегодня его чаще вспоминают как мужа Веры Мухиной, автора знаменитой скульптуры «Рабочий и колхозница». Собственно, из ее биографии я о нем и узнала. Но в 1920 Замков был известен прежде всего как врач, создатель урогравидана, препарата, получаемого из мочи беременных женщин.

На первый взгляд эта история может показаться далёкой от ретаболила и анаболических стероидов. Урогравидан не был ни тестостероном, ни нандролоном, ни андрогенным препаратом в современном смысле. Он не относился к той фармакологической линии, которая позже приведёт к созданию анаболико-андрогенных стероидов. Но исторически он важен как часть той же большой идеи: в организме существуют биологически активные вещества, способные менять жизненный тонус, восстановление и обмен веществ, а медицина может научиться извлекать, концентрировать и применять эти вещества.

Замков работал в момент, когда эндокринология уже начала отделяться от догадок, но ещё не стала точной химией. Было известно, что железы внутренней секреции влияют на весь организм. Было понятно, что беременность сопровождается мощной гормональной перестройкой. Было логично предположить, что моча беременной содержит особые вещества. Позже наука действительно подтвердит: в ней присутствуют хорионический гонадотропин и продукты обмена стероидных гормонов. Но в эпоху Замкова эти вещества ещё не были частью стандартизированной фармацевтики. Их пытались использовать в виде комплексных экстрактов.

Урогравидан стал советским примером такой переходной медицины. Это был не чистый гормон, не строго рассчитанная молекула, а препарат, созданный на стыке клинической интуиции, ранней эндокринологии и возможностей химии. Вокруг него возникла известность, появились пациенты, сторонники, критики, административные конфликты и даже специальный Институт урогравиданотерапии. Пыталась найти, где он находился, но увы.

На короткое время метод Замкова получил почти официальное оформление, но затем столкнулся с обвинениями в недоказанности и неопределённости состава препарата.

В этом и состоит значение истории Замкова для дальнейшего рассказа. Она показывает, каким был мир до настоящих стероидов: врачи уже искали химические рычаги управления организмом, но ещё не имели точных инструментов. Они работали с мочой и биологическими жидкостями. Они видели эффекты, но не могли объяснить их механизм. Они создавали препараты, но не всегда могли точно сказать, какая молекула в них действует и в какой дозе.

Следующий этап начался тогда, когда эта расплывчатая медицина «жизненных веществ» превратилась в химию конкретных гормонов. Учёные научились выделять половые гормоны, определять их структуру и синтезировать их искусственно. Тестостерон перестал быть загадочным фактором мужской силы и стал молекулой.


Продолжение следует

Наткнулась на пост известного писателя, в котором он, спрашивая у читателей и рассуждая о страхе смерти у женщин 50+, заключает: «Я — писатель. Биологический редукционизм навевает на меня скуку».

И я понимаю, что всем нам очень хочется вспорхнуть над биологическими часами, телесностью, болезнями, гормонами, возрастом — над всей этой «скучной» физиологией. Вспорхнуть и тем самым как будто возвыситься до позиции творца: человека, которому интересны не органы, клетки и диагнозы, а смыслы, символы, страхи, судьбы и метафоры.


Но в жизни одно невозможно без другого. Человек не существует отдельно от тела, а культура не парит в стерильном пространстве над биологией. Болезнь, возраст, истощение, гормональные изменения, боль, усталость — всё это самым непосредственным образом отпечатывается на культурном облике человека, на его письме, жестах, выборе тем, интонации и даже на том, как его потом будут помнить.
Собственно, почему я так впечатлилась этим постом. Читаю книгу про женщин Авангарда , начинается она с биографии Елены Гуро — талантливой художницы и поэтессы, одной из «амазонок авангарда», умершей очень рано. И меня поразило, что причина её смерти обходится стороной, даже в разных источниках разнится и как будто не акцентируется: где-то лейкоз, где-то туберкулёз, но везде остаётся за скобками. Мол, какая разница: главное — искусство, образ, миф, вклад в культуру.

Но разве правда нет разницы? Разве болезнь, физиология, телесное угасание не являются частью человеческой судьбы — в том числе творческой? Мне кажется, здесь есть какая-то странная брезгливость к телу. И как следствие к нам, врачам. Как будто биология унижает высокий разговор. Как будто сказать о болезни, возрасте или страхе смерти через призму физиологии — значит всё опошлить и упростить.
Но это не обязательно редукционизм. Редукционизм — это когда всё сводят только к биологии. А признание биологии как одного из фундаментальных факторов человеческого существования — это просто трезвость.
Не бытие определяет сознание, но влияет на него бесспорно.

Поэтому, возвращаясь к тезису о том, что биологический редукционизм скучен, потому что автор — писатель: мне кажется, современный мир и так немного помешался на отрицании биологических границ. Молодость теперь до сорока пяти, рожать можно в шестьдесят, жить — до ста пятидесяти, а старение воспринимать как личную недоработку. Всё это выглядит как прямое нивелирование законов биологии.
Как ни крути, сначала мы биологические организмы, а уже потом — носители высшей нервной деятельности, создатели текстов, смыслов, культур и мифов. И, может быть, именно поэтому честный разговор о человеке не должен выбирать между телом и духом. Он должен удерживать их вместе.

А про книгу, про Веру Мухину, а еще про ее мужа (у меня идея создать несколько постов, ибо он , как и Серж Воронов, предшественник выделения стероидов, здравствуй, спортивный допинг:) я еще напишу.

В отпуске случилась небольшая логистическая катастрофа с написанием текстов для тг-канала: вроде бы времени должно быть больше, а на деле мысли копятся быстрее, чем я успеваю их разложить по полочкам и превратить во что-то связное.

Идей, которые хочется озвучить, — уйма. Но многие из них хочется сначала согласовать между собой: посмотреть на них с разных сторон, через призму всех моих увлечений, интересов и внутренних связей. Поэтому тексты немного задерживаются, но, кажется, именно из этого хаоса потом и рождается что-то живое.

Это обещанная история жизни Луиса де Веласко — человека, который на портрете Росарио де Веласко сначала кажется просто строгим врачом в белом халате, но постепенно раскрывается как фигура гораздо более сложная. За этим образом стоит не только семейная близость художницы и модели, но и судьба врача, работавшего в одно из самых напряжённых десятилетий испанской истории.

О Луисе де Веласко сохранилось не так много сведений. И это неудивительно: середина XX века, особенно Испания 1930-х годов, оставила после себя множество разрывов, утраченных документов и исчезнувших свидетельств. Поэтому многое приходится восстанавливать по фрагментам: медицинским упоминаниям, биографическим справкам, деталям картины и контексту эпохи.

Но даже этих фрагментов достаточно, чтобы увидеть: перед нами не случайный персонаж на семейном портрете, а врач-фтизиатр, человек европейского образования, связанный с борьбой против туберкулёза и с развитием испанской медицины своего времени. Именно знание его биографии помогает иначе посмотреть на картину: предметы на столе, стетоскоп, книги, медицинские рисунки и сама атмосфера кабинета превращаются в зашифрованный рассказ о его профессии, характере и месте в истории. И да
Я не нашла, был ли он левшой. Но в какой- то момент это перестало быть важным

UPD: Важное уточнение по детали на бумаге. Надпись, которую можно было принять за «Rh-» или медицинскую помету, на самом деле не относится к резус-фактору. Это инициалы художницы — Росарио де Веласко.
Кроме того, трактовка через резус-фактор была бы исторически невозможной: Rh-фактор открыли только в 1940 году Карл Ландштейнер и Александр Винер, тогда как картина относится к 1930-м годам. Поэтому эту деталь корректнее понимать не как медицинский символ, а как авторскую подпись/монограмму, включённую в пространство картины.


https://teletype.in/@pheonae/9T1qq07tD0Q

А еще, смотрите как интересно. Это не про врача - левшу, но про довольно недалекое прошлое советской медицины.

Это полотно — не просто портрет, а ценное свидетельство того, как более полувека назад обеспечивалось трансфузиологическое пособие. На картине Андрея Ильича Курнакова, написанной в 1973 году, запечатлен выдающийся орловский хирург, заслуженный врач РСФСР Василий Афанасьевич Заикин (1916–1978). В то время он работал в Орловской областной больнице имени МОПРа (ныне Орловская областная клиническая больница), для 1960-х и 70-х годов Заикин был ключевой фигурой именно областной медицины. Спасибо Алисе, я нашла про него по фамилии и инициалам ( сначала, правда, нашла, где жил и работал художник, только тогда паззл сложился:)

Хирург изображен в момент подготовки к серьезному вмешательству: за его спиной ассистент завязывает тесемки халата, а сам Василий Афанасьевич сосредоточенно изучает стеклянный флакон. В руках у него находится цельная консервированная донорская кровь, что было абсолютно типично для советской медицины тех лет, когда пластиковые контейнеры еще не вошли в повседневную практику. Внимательный зритель заметит, что содержимое флакона неоднородно: слой эритроцитов осел на дно, а сверху отстоялась светлая плазма. Такое расслоение не считалось признаком порчи — перед использованием кровь аккуратно перемешивали, чтобы вернуть ей однородность.

Жест Заикина — это профессиональный контроль «на просвет». Перед операцией, где ожидалась большая кровопотеря, хирург лично проверял заготовленный материал: отсутствие сгустков, хлопьев, признаков бактериального загрязнения или нежелательного гемолиза. Также проверялась правильность маркировки группы и резус-фактора. Уже после вскрытия флакона обязательным этапом была биологическая проба и проверка на индивидуальную совместимость с кровью пациента, проводимая прямо в операционной на стеклянной пластине или в пробирке.

Художественно флакон с кровью выбран Курнаковым как главный смысловой и колористический центр. Вся сцена выдержана в холодных, почти стерильных бело-серых тонах кафельной плитки и медицинской одежды. Яркое красное пятно во флаконе мгновенно приковывает взгляд, становясь метафорой жизни, которую врач буквально держит в своих руках. Курнаков мастерски превратил рутинную процедуру проверки крови в глубокий образ врачебной ответственности и готовности к борьбе за человека на грани жизни и смерти.

Левши, часть 3

Я как-то внезапно занырнула в тему леворукости. Никогда не думала о ней так глубоко, хотя Мимиша — левша.
Интересный факт из истории леворукости: ещё в начале 1990-х леворукость нередко рассматривали как отклонение, а не просто как один из вариантов нормы.
Поводом для споров стало наблюдение: среди пожилых людей левшей было заметно меньше, чем среди молодых. Некоторые исследователи, в том числе Stanley Coren и Diane Halpern, выдвинули громкую гипотезу: левши якобы умирают раньше, потому что живут в мире, созданном для правшей, и чаще сталкиваются с бытовыми и производственными рисками. Например, инструменты, техника, станки, ножницы, бензопилы и даже организация рабочего пространства долгое время проектировались в первую очередь под правую руку. На этом фоне леворукость пытались объяснять не только как неудобство, но и как возможную «неврологическую уязвимость».
Эта идея стала популярной после сообщений о том, что левши будто бы живут почти на 9 лет меньше правшей. Сегодня такие выводы выглядят как минимум очень спорно, но важен сам контекст: даже в конце XX века леворукость всё ещё могли описывать как проблему, риск или отклонение от физиологической нормы.
Позже Hugdahl, Satz, Mitrushina и Miller в статье 1993 года предложили более осторожное объяснение: среди пожилых левшей было меньше не из-за ранней смертности, а потому что многие выросли в эпоху, когда леворуких детей заставляли писать правой рукой.
Главный вывод этой истории не в том, что левши действительно жили меньше, а в том, насколько долго леворукость воспринималась обществом и частью науки как нечто «неправильное», требующее объяснения или исправления.
И да, всем известный доктор Бенджамин Спок, автор той самой книги о детях и уходе за ними, тоже был левшой.


Продолжение следует

Про доктора Луиса де Веласко я обязательно напишу.
Но наткнулась на старые портреты в стиле vanitas, то есть суета сует, о бренности нашей жизни. И подумала, сигаретка в левой руке, а книга в правой для большинства из комментаторов приравнивает человека к левше.

А если в левой не сигарета , а череп? Не, ну сложно такое представить, конечно. Но мало ли, есть опыт)))

Ну и вообще, вам ведь интересно, когда начали переучивать левшей?

На ночь глядя.

Нобелевскую премию за открытие механизма действия аспирина и других НПВС Джон Вейн получил в 1982 году.
Для меня ещё с курса фармакологии это звучало как настоящий прорыв: человек объяснил механизм действия всем известного препарата чуть позже, чем на свет появилась я.

Джон Вейн особенно важен именно для истории обезболивающих. Он показал, что аспирин и похожие препараты работают потому, что подавляют образование простагландинов. А простагландины участвуют в боли, воспалении и повышении температуры. То есть аспирин к тому моменту уже давно принимали миллионы людей, но механизм его действия оставался не до конца понятным. Вейн помог объяснить, почему эта таблетка действительно работает.

Дальше из этого выросла вся логика НПВС: если препарат тормозит циклооксигеназу, или ЦОГ, уменьшается синтез простагландинов, а вместе с ним — боль, воспаление и жар. Поэтому история ЦОГ, аспирина, ибупрофена, диклофенака и других НПВС так тесно связана с этим открытием.

И в этом для меня долгое время была отдельная комедия: по неопытности я правда думала, что песня Billy Idol «John Wayne» посвящена открытию обезбола.
Не ковбойская романтика, не образ брутального героя, а почти гимн фармакологии: Джон Вейн против боли, воспаления, простагландинов и ЦОГ. Звучало так драматично и убедительно, что я только относительно недавно узнала, что была неправа.

Как думаете, левша или нет)?

Ахаха, мы с Олегом сегодня изрядно пофлудили в комментариях про массовые забеги, медаль всем участникам и ждать всех до последнего доползшего. И Олег начал, а я продолжила, превратили дискуссию без истины, просто ради риторики, в шутку.

Из песни слов не выкинешь.
Фарш не провернуть назад, правило создано, во все серьезные олимпийские комитеты разослано. У Олега версия жестче,

https://t.me/OlegTalibov2/300



А я опубликую свою

Tanya’s Rule — это смелая, драматичная и абсолютно гениальная попытка превратить любой благотворительный забег на 5 км в мини олимпийские игры

Согласно этому правилу, медаль финишёра перестаёт быть милым сувениром и становится маленьким металлическим паспортом социального превосходства. Больше никакого «я прошёл дистанцию с латте в руке и получил такую же медаль, как человек, который тренировался 5 лет». Таня посмотрела на эту систему и сказала: «Нет. Мы восстанавливаем порядок».

Официальная формулировка правила Тани устанавливает чёткие критерии, по которым в массовых беговых мероприятиях выдаются памятные медали финишёра.

Для дистанций короче 42 км, например 5 км, 10 км, полумарафон и любые другие забеги меньше полного марафона, памятные медали выдаются только лучшим 30 % официально финишировавших участников.

Для дистанций 42 км и длиннее, то есть марафонов и ультрамарафонов, медали выдаются лучшим 50 % официально финишировавших участников.

Иными словами, местный забег на 10 км теперь приобретает эмоциональную интенсивность олимпийского отбора, даже если половина участников бежит в костюмах зайчиков, суперменов или в чем там еще любят бегать.
Один раз Таня бежала половинку с доставщиком пиццы с коробом на спине. Думала, кос плей, оказался реально доставщик, заблудился

Для марафонов и ультры Таня становится чуть милосерднее: топ‑50 %. Не потому что она смягчилась, а потому что после 42 км сам факт вертикального существования уже является убедительным аргументом для получения медали. На этом этапе медаль означает не столько «поздравляем», сколько «мы признаём сомнительность ваших жизненных решений, но уважаем их масштаб».

Проценты считаются от общего числа официально финишировавших участников, а те, кто сошёл с дистанции, не учитываются. Это справедливо, потому что Таня строгая, но не хаотичная.

Отсечка определяется округлением вниз до ближайшего целого числа. Например, если в забеге финишировали 1000 человек, медали получают первые 333. Участник на 334‑м месте может получить крепкое рукопожатие, банан и важный урок характера.

Время определяется по официальным результатам: по чипу или по gun time, в зависимости от правил конкретного старта. Организаторы обязаны опубликовать точную позицию медальной отсечки сразу после подтверждения предварительных результатов, чтобы каждый мог немедленно понять, является ли он украшенным медалью атлетом или просто человеком, который заплатил 5 тысяч за мусорный мешок для камеры хранения, футболку и бутылку воды с электролитами (или без)

Правило применяется исключительно к массовым и открытым категориям. Элитные, приглашённые или призовые категории могут жить по своим отдельным протоколам награждения, потому что у них и так достаточно серьёзные лица.

Главная цель правила Тани — вернуть памятным медалям смысловую ценность. Медаль должна признавать значимое достижение, но не превращаться в автоматический брелок за пересечение стартовой арки в правильном направлении. При этом уникальность правила в том, что оно не убивает массовое участие. Оно просто добавляет ставки.

Возможные побочные эффекты: рост дисциплины в тренировках, снижение «инфляции» медалей, драматичные финишные спринты от людей в костюмах динозавров и как минимум один чувак в кедах адидас (или что там олдфаги носили), который обнаружит, что его «лёгкий беговой темп»  совсем не такой, каким он себе его представлял ( к вопросу, как раньше выигрывали марафоны те, кто все остальное время работал каким нить электриком, а бегал лишь по фану в выходные в старых рваных адидасах)

Ответ)
Это была интересная охота

https://teletype.in/@pheonae/cuMMvEoa2FC

Вчера мы обсуждали, правша или левша Юдин, а сегодня я неожиданно провалилась в еще один способ смотреть на искусство: искать на портретах хирургов их ведущую руку.

И знаете что? Это оказалось ужасно увлекательно. Потому что такая, картина сразу перестаёт быть просто «исторической сценой». Начинаешь разглядывать жесты, положение корпуса, инструменты, напряжение пальцев, то, какая рука объясняет, а какая действует. И внезапно перед тобой почти детектив. Собственно, о чем я говорю, когда для меня обычная картина всегда детектив, научилась у малых голландцев🙈

Вот, это фрагмент «Клиники Агнью» Томаса Икинса. Доктор Дэвид Хейс Агнью стоит в белом хирургическом халате: уверенный, собранный, главный человек в операционной аудитории.

Давайте подумаем, правша или левша он?

Скальпель у него в левой руке. Не просто вспомогательный инструмент, не случайно раскрытая ладонь, а именно идеально отточенный нож Правая при этом будто объясняет, комментирует, ведёт мысль — а левая держит то, чем хирург действует. Получается почти идеальная сцена для такого маленького расследования: одна рука говорит, другая работает.
И я обязательно расскажу о своем расследовании. Но предлагаю покопаться.
Ведь тут начинается самое интересное: где в портрете правда профессии, а где композиция художника? Показывает ли Икинс реальную привычку Агнью или просто строит сцену так, чтобы мы сразу поняли: перед нами не просто хирург, а учитель, авторитет, человек, который руководит и объясняет для большой аудитории.

А может быть, это вообще не ответ, а ловушка для внимательного зрителя. Потому что живопись редко говорит прямо. Она подсовывает деталь — и предлагает нам самим начать сомневаться, сравнивать, искать. Был ли Агнью левшой?

Ваши гипотезы)

Ответ.

Мне всегда было интересно, что за манипуляция изображена на портрете советского врача Сергея Сергеевича Юдина, написанном Михаилом Нестеровым в 1933 году, но проанализировать досконально не хватало ни времени, ни знаний. Вроде и спиналка, но высоко, не перкуссия, но вдруг.

Картина явно показывает не парадный кабинетный образ, а врача в работе: пациент сидит с обнаженной спиной, рядом ассистенты/медсестры, а сам Юдин сосредоточенно касается области спины, будто сейчас что-то определяет или готовится выполнить.

Первое предположение — обычный осмотр грудной клетки: перкуссия или пальпация. Но от перкуссии эту сцену трудно защитить. В классическом варианте при опосредованной перкуссии средний палец одной руки плотно прикладывается к телу как палец-плессиметр, а средним пальцем другой руки по нему наносятся короткие удары. У Юдина руки сложены иначе: нет ни ясного пальца-плессиметра, ни ударяющего пальца. И даже если он использовал не средний, а второй, то Юдин - левша? Но по другим портретам Юдина видно, что оснований считать его левшой нет. Поэтому версия о какой-то «перкуссии левой рукой» выглядит очень натянутой.

Пальпация тоже не вполне убедительна. На спине, особенно в изображенной зоне, глубокая пальпация дает немного информации, если только врач не ищет локальную болезненность, поверхностное образование или анатомические ориентиры.

Подготовка к аускультации также маловероятна: на картине нет ни фонендоскопа, ни стетоскопа. Конечно, художник мог его опустить, но вся композиция построена именно вокруг рук врача, а не вокруг подготовки к выслушиванию легких или сердца.

Можно было бы подумать о спинномозговой анестезии, тем более что пациент сидит, а врач работает у спины. Исторически это возможно: спинальная анестезия появилась еще в конце XIX века после работ Августа Бира, а к 1930-м годам была широко известна и применялась, в том числе в СССР. Но визуально сцена на нее не похожа. Для спинальной пункции нужна работа в поясничной области по средней линии, пациент обычно сильнее сгибает спину, а врач держит иглу или шприц. У Нестерова же жест Юдина расположен выше и латеральнее — скорее в грудной или паравертебральной зоне. И да, Нестеров не оперировал позвоночник, во всяком случае, планово. Поэтому и подготовка к операции на нем так же неубедительна

И вот тут появляется более интересная версия — новокаиновая блокада. В 1920–1930-е годы хирурги часто сами выполняли местное обезболивание и блокады: отдельная анестезиология еще не занимала нынешнего места. В советской хирургии огромную роль сыграл Александр Васильевич Вишневский. Он развивал местную анестезию методом «ползучего инфильтрата»: ткани послойно пропитывались слабым раствором новокаина, который распространялся по фасциальным пространствам, обезболивал и одновременно, как тогда считали, оказывал лечебное влияние на нервную систему и воспалительный процесс.

Из школы Вишневского вышла целая культура новокаиновых блокад: футлярные блокады конечностей при травмах и воспалениях, паранефральная поясничная блокада, вагосимпатическая блокада на шее, межреберные и паравертебральные блокады. Их применяли не только для операции, но и как лечебный прием — при боли, травме, воспалении, шоке, плевральных и абдоминальных состояниях.

В контексте картины особенно правдоподобны межреберная или паравертебральная блокада. Именно перед такой манипуляцией врач мог пальцами находить ребра, межреберья, остистые отростки, болезненную точку или место будущего введения новокаина. Отсутствие шприца не мешает версии, Нестеров мог изобразить не сам укол, а момент перед ним — выбор точки и профессиональное сосредоточение.

Конечно, это еще и портрет, а значит, позирование. Перед нами не документальная фиксация секунды операции, а специально выбранная Юдиным и Нестеровым сцена: врач у больного, в момент перед осмотром места блокады или перед местным обезболиванием. Такой жест прекрасно работал художественно: Юдин показан не просто хирургом с инструментом, а клиницистом, который «думает руками».

Давно загадок на канале не было)

Перед вами портрет хирурга Сергея Сергеевича Юдина, написанный Михаилом Васильевичем Нестеровым в 1933 году.
Вопрос-загадка: что именно делает Юдин на этой картине?

Я человек, который привык жить на скорости 2 к 1. Вечно в ускорении, в режиме «надо успеть», «быстрее», «ещё чуть-чуть». Проснуться в 5 утра, включиться в день раньше, чем он сам успел начаться. Бежать, решать, держать темп, пауза - роскошь, которую нельзя себе позволить.

И вот в отпуске, компенсаторно замедляюсь. Просыпаюсь в 10. Лежу Дышу. Замечаю свет, тишину, себя. Не тороплюсь отвечать миру. Не бегу впереди собственной жизни.

Не теряйте

Минутка занимательной грамматики

Желудок — это жёлудь. Ну, почти.

В русском языке слово «желудок» исторически связано со словом «жёлудь». Суффикс «-ок» делает его похожим на уменьшительную форму: «желудок» можно понять как «маленький жёлудь» или «нечто похожее на жёлудь».

Почему так назвали орган? Вероятнее всего, из-за формы. Желудок представляли как округлый мешок, расширение внутри тела, а жёлудь — это тоже небольшой округло-вытянутый плод с характерной формой. Для древнего языка такой способ называния был вполне естественным: орган или часть тела могли получить имя по сходству с предметом из повседневной жизни.

Похожим образом работает, например, слово «глазок»: это может быть и маленький глаз, и отверстие в двери, и почка на картофеле. Не потому что у двери буквально есть глаз, а потому что форма или функция напоминает глаз. С «желудком» похожая логика: это не «жёлудь внутри человека», а название по образному сходству.

Интересно, что эта связь видна не только в русском. В польском есть żołądź — «жёлудь» и żołądek — «желудок». То есть такая пара — не случайная русская игра слов, а часть более широкой славянской истории.