Поэтический паноптикум Алана Дзеранова.

Мама, у меня отросла ответственность, или как я научился следить за "метлой".

Я был дико домашним ребёнком. Отличником. Все время - за книгой. Лишь бы не опозорить родителей. Первый бунт, по сути, случился в 18, когда я переехал в Ставрополь, наперекор воле отца.
Курение и стихи, а случились они одновременно, я бунтом не считаю. Скорее, закономерностью, всплывающей с запыленных страниц Майн Рида, Жюля Верна, Конан Дойла и т.д.
Я, помнится, сначала болел праведным, как мне казалось, "левым" бредом - писал черт-те что о справедливости, которую никогда не видел. О любви, которой никогда не ощущал.

Но, в последнее время, мучительно рождается в душе моей желание не только нравится своими стихами, но ещё и быть полезным, что-ли. Если хоть один человек прочтёт мои стихи и станет от этого лучше - я уже буду оправдан в своих глазах, как поэт.

Но, вообще, хочется когда-нибудь сказать какому-нибудь товарищу-не товарищу, что его дети мои стихи по учебниками учить будут. Так-то. Не вырос я ещё до отрешенности.

Но я вырасту. Честно-честно.

Если кто не в курсе, вот такая красота прямо в центре города.
Приезжайте в Ставрополь. Самый красивый город на Земле и за её пределами.

А я вам экскурсию проведу.

От дорической колонны
до истлевшего крыльца
ходит-бродит, грустью полный,
божий ангел без лица.

По щекам стекали слезы,
размягчая соль земли.
И ободранные лозы
по карнизам поползли.

Смотрит ангел одинокий
на востока красный цвет.
Плачет, что нашим порокам
ни конца, ни края нет.

Ангел, ангел мой зелёный,
бронзовый мой херувим...
У корней увядших клена,
под стволом его сухим

я лежал сырой аллеей
и придумал сотни фраз.
Лился божий свет елеем
из твоих красивых глаз.

У Леваро тысяча. У Грузнова тысяча. А у меня не тысяча.
Так и живём. И слава Богу.
Спасибо, что читаете, золотые мои.
Значит, не зря. Значит, будем продолжать.

Я каялся. Я плакал. Я смеялся.
Я ковырял ногой в декабрьском снегу.
Я Родиной, как спиртом, пропитался.
Я не уеду. Просто не смогу.

Я умирал здесь, по три раза за день.
Я оживал здесь десять раз на дню.
А Родина, словно избушка, к лесу задом,
а передом - к врагам и их вранью.

О, Родина с раскосыми глазами,
родная азиатская страна,
скажи нам, что же будет завтра с нами,
куда нас заведёт твоя страда?

Когда засвищут косы над полями,
небритыми теперь, будто щека?
Когда взыграют новыми словами
печали старых песен ямщика?

И над волною вольницы казачей
заржут могуче сотни табунов?
Ведь мы тебе - родные, не иначе,
но больше мы не видим мирных снов.

Насопил закат свои брови белесые,
молча сгорая на бронзе "солдата".
Где-то визжат истерично колеса -
трижды будь проклят он, - самоката.

Ветер снял птицу с чугунной ограды
и запустил её аж к стратосфере.
И либералы вопят: "Вы же сволочи! Гады!" -
их консерваторы буйно метелят.

Лавочник-грек собирает товары -
фрукты и овощи не по сезону.
Кто-то же должен вариться в "наваре",
к столам поставляя айву с паттисоном.

Звезды расплещутся в небе игристые,
вспыхнут цветочками незабудок.
И автомобили с лихими таксистами
по адресам повезут проституток.

Вывески баров зажгутся, как факелы,
и, призывая неоновым светом,
будут кричать, мол, не мы это начали
всю ночь до рассвета. Всю ночь до рассвета.

А я посижу на аллее полуночной,
под фонарём - трудоголиком вечным.
И утром потянется запах из булочных
морозному утру навстречу. Навстречу.

А ещё сегодня домой ехал на Porsche Cayenne. Таксист задвигал теории заговора. Экзистенциальный и когнитивный опыт просто невероятный. На этом все.
Спокойной ночи.

@k_sayler недавно жаловалась на несуразность обширного ассортимента всяких-яких товаров. Вот фото. Вот стих.

Кричат в лицо моё витрины,
плюясь неоновой слюной:
Хоть черта в ступе, хоть полмира -
и дело только за ценой.

И не улавливая глазом
мирской, лабазной суеты
спешат царем тебя помазать
среди печенья и халвы.

И караваны спин согнутых
идут-бредут между рядов,
и на кассира валят груды
семь тысяч рыб и семь хлебов.

Я на работе. Супруга тоже. А дома тёща варит борщ. Как тут не быть счастливым?

Я слышу шёпот под окном,
скрипучий шёпот голой вишни -
в последний миг перед затишьем
концерт готовит пьяный гром...

И в платья нежного багрянце,
звеня набором из фаянца,
закрыв остывшие глаза
танцует пьяная гроза.

До полночи еще есть время,
оркестры в ямах ловят тишь,
и лишь сиреневая мышь
грызет Луне беспечной темя.

Волнует ветер одинокий
и будит мысли о пороке,
и гонит с жаждою помочь
меня из дома прочь!

А я пойду, пустой и пьяный,
по переулкам и дворам,
и проституткам, и ворам
отдам последние туманы.

И грянет музыка повсюду,
звезда прокатится по блюду...
И я в малиновом шарфе
засну в заснеженной листве.

Как у Блока.

Как там у Блока А.? Фонарь, аптека?
А я вчера курил под вывеской с крестом,
а мимо, не спеша, скользил калека
по жизни, по "сегодня", по "потом".

И было что-то в шаге том нетрезвом,
в нерверном ритме, от индийских змей.
И свет от вывески крестовой резал
туманный сумрак индевеющих ночей.

Многоэтажка, как корабль, проплывала,
взяв курс, как на маяк, на светофор.
Зачем же нам, южанам, рябь канала,
когда так страстен южный наш декор?

Здесь, на вершине, воют ветры не смолкая:
глаза закроешь - можно море услыхать.
И площадь в лунном свете, как Даная
ласкает пальцами гранитную кровать.

И, кажется, что можно, как монету,
Луну с небес сорвать - и на карман.
А город будет прятаться от света
в табачный дым, в пар изо рта, в туман.

Если вам не с кем поговорить, поделиться какой-то болью, что-то обсудить или просто хочется потрещать - пишите, друзья.

Начинаем предчувствовать Новый год.

Домов, как елочных игрушек,
звенит вечерний стыд и срам -
и пастухи влекут пастушек
по подворотням и углам.

А там, со шкафа верхней полки,
между Бодлером и Толстым,
на лунный камень воют волки
воздев к горе свои носы.

И между этими волками
упала жёлтая звезда,
лучами нежными сверкая,
самоубийцею с моста.

Я знаю, что её с вершины
столкнули зайцы и лиса,
горячей ревностью томимы,
и кругом бросились плясать.

И по огням гирлянд из окон,
собою освещая путь,
летит, чиста и одинока,
куда-нибудь и как-нибудь.

Летит к девчонкам и мальчишкам,
на мандаринов аромат.
Летит, стремительная слишком,
как из соседей гнусный мат.

Лети, желта и луноока,
под Рождество, под Новый год,
и мы не будем одиноки,
когда полночный час пробьёт.

АЙ, КАК Я ПО ДАГЕСТАНУ СОСКУЧИЛСЯ.

Я спал. Мне снова снились копи
и Соломоново кольцо.
Среди орды кричащих копий,
одно имеющих лицо,

ходил, безумный и туманный,
ненужной истины пророк,
и, зачерпнув небесной манны,
бросал горстями в потолок.

Я спал. И сны были реальны,
сплетая сеть из моих чувств,
вплетая звезды и кораллы
в давно забытый мною путь.

И звезды мне кололи ноги,
шипами к верху наземь пав.
Но пыль бессмысленной дороги
осталась на моих стопах.

Лошадь - это вам не человек. С ней договориться можно.

Бывает даже так.

Как первый снег летает, посмотри,
ложится будто что-то неземное.
Единственное чувствую внутри,
что чувства — это вряд ли наживное.

Что белая густая пелена,
как облако, как небо под ногами,
и в звездной бездне млечная река,
и тишина, лишь хруст под сапогами.

И хочется задумавшись стоять
вдали от всех, от всяких проволочек,
чтоб вымолчать и близкого обнять
не вопреки, а честно, между прочим.

Ведь потому и крепко, что за всё,
за то, что не представилось иного,
и хлопнув молча братское плечо,
в молчании под снег уйти до дома.

Геката.

Магомеду Ахмедову @Tetractys88

Мы гадали по кратерам на Луне,
протыкали небо, заместо звезд.
И слова конденсировались на окне
и вплетались в канву сине-черных кос.

И сошла богиня в серебре ночи,
осеняя благом заблудших нас:
Жаль, что нет ни факела, ни свечи,
только тусклый свет луноцветных глаз,

я бы рассмотрел, я бы разгадал -
ни по масти кобыл, так по масти карт -
за кровавой улыбкой - шальной оскал,
за нетвердой походкою - шах и мат.

Будет править богиня кровавый бал,
и в конце узнаешь, глупец, зачем
ты по лунным кратерам на судьбу гадал,
пришивая звезды к ночной парче.