Поэтический паноптикум Алана Дзеранова.

Ответ @k_sayler

Если б знала, как в бледную тень стекла,
словно лозы вростают родные черты,
развела бы костры на краю села,
да сожгла б через реку все-все мосты,

городила бы тын из сухих прутов,
на базу плясала бы без сапог -
и плела бы стихи из степных ветров,
пропуская их сквозь пастуший рог.

И из ивы плакучей сплела б венок,
по реке пустила бы вдаль его,
чтоб он увидел во сне кивок,
и чтоб больше уйти никогда не смог.

Сегодня как-то особенно одиноко. Холодок какой-то в груди затаился. Только супруга и спасает.

А, вообще, наверное хорошо, что нынешние феминистки умеют только орать и жаловаться. Феминистки 20ого века - Клара Цеткин, Роза Люксембург, Сильвия Панкхерст и прочие - вообще-то, могли свергать целые правительства.

Не поймите неправильно - движение ME TOO, в изначальной идее, не плохо: обнажать насилие - это правильно. Но не доведенное до истерии и возведенное в абсолют.

Вот он, настоящий феминизм - женщина была учителем в средней школе, поняла, что не её, и захотела покорять суровые северные моря. А не вот эти ваши, прости Господи, ми ту и т.д.

Полярная звезда.

Первой женщине-капитану атомного ледокола, Марине Старовойтовой.

Пой, вал Северного моря!
Пойте, северные льды!
Есть упорство - нет ни горя,
ни несчастья, ни беды.

По местам, и курс на север,
на Полярную звезду!
Где сияния яркий веер
пляшет танец свой на льду.

Бейте, ветры, в барабаны:
судно крошит крепкий лёд.
Лучше нету капитана,
что нас за собой ведёт.

И не слушайте заумных
дураков без бороды
то, что женщина на судне -
первый знак лихой беды.

И ни айсберг, ни льдины!
Лихо все - с дороги прочь!
Та, что прозвана Мариной,
морю Северному - дочь.

Вообще, его нужно петь, что-то в стиле Вертинского или Петра Лещенко, но, к сожалению, телега взбунтовалась и не хочет грузить видосы.

Танго "Мадам Мотылёк"

Ах, Мадам Мотылёк, ваши крылья хрупки,
так силен ветерок, что слетевши с руки

Вы рискуете стать настоящей звездой -
вам луна, будто мать, дарит нежный покой.

Так летите, мадам, ночь прекрасно темна:
от изысканных дам, от хмельного вина...

Ах, Мадам Мотылёк, я так долго Вас ждал,
но Месье Огонёк Вас сильнее желал.

От моих нежных рук, от моих жадных глаз,
Вы бежали к нему, будто знали, что нас

быть не может вовек, будто ждёт нас беда!
Вы исчезли, как снег, по весне без следа.

Разве знать Вы могли, как опасна любовь,
как опасны огни... Только жалко, что вновь

не придётся летать Вам, Мадам Мотылёк:
вашу нежную стать чёрный дым заволок.

Патетическое.

В жизни всех печалей выше,
лучше, что ли, и светлее,
не в подвалах, на но на крышах,
словно звезды пламенеют,

и, спускаясь прямо в сердце,
мимо губ, простых и тонких,
никогда не хлопнут дверцей
и не постоят в сторонке.

Это мирные печали
глаз, упрямых и красивых,
от конца идут к началу
дней весёлых, дней счастливых.

Это заводь слов нелепых
о любви, тоске и страсти.
Это сумрачное лето
превратило зной в ненастье.

Это осень желтогриво
машет пьяной головою,
пьёт игристое и пиво
под сверкающей звездою.

Это бледная старуха
саван шьёт под звон метели
и неводомого духа
ждет, склонившись над купелью.

Но минует наваждение
томных дней, ночей бесплотных
в день седьмой, бишь, в воскресенье
заиграют снова ноты

не Вивальди, а попроще -
просто звон с усталой крыши...
Мы пойдём зелёной рощей,
и друг к другу станем ближе.

А все потому, что нельзя смотреть Балабанова перед обедом.

Нельзя мне на выходной - я начинаю слушать грустные песни, петь грустные песни и, что ещё хуже, писать грустные песни.

Время для грустного рэпчика.

Ещё беспокоит, что самое большое количество реакций за последнее время собрало стихотворение о сиськах, прости Господи. Может, стоит продолжить? Так, поди, и деньги начну на стихах какие-то зарабатывать....

Хочется написать что-нибудь о Балабанове по-балабановски. Но всё черно-белое, и даже сепиевое, мировосприятие как-то выветрилось. Может, оно и к лучшему.

AD PUSHKIN

Ещё не белым покрывалом,
но серой тучей мир сокрыт.
Я видел ночью, как сбегала
мерзавка-осень до поры.

Давно не видел я светила:
уж скоро месяц, как заря
саму себя перехитрила,
и светит из небытия.

Тревожно каркают вороны,
рассевшись на сырых ветвях.
А город, сбросивший корону,
встал пехотинцем на часах.

И ты на нас угрюмо смотришь,
на ногу ногу заложив,
и пишешь, мол, что дни короче,
и состоят, вообще, из лжи.

И сам ты, Пушкин - уж не Пушкин,
а зеленеющий металл,
как бы, у времени на мушке:
пошевилишься - и пропал.

И горе нам, сиротам бедным,
забытым баловням судьбы,
если тебя рукою бледной
снесут, словно ферзя с доски.

GOGOLEM

Берет шинель свою, Башмачкин,
неистересный никому,
идёт туда, где дорогие "тачки"
ревут в неоновом бреду,

где за стеклом "люксовых" клубов
танцуют топлесс дикари,
где вышибала, крайне грубо,
его прогонит от двери.

А там шикарный блеск сафитов
глотает Чичиковых рать.
А ты и дальше глаз подбитый,
знать успевай, в щеку втирать.

Здесь город N, а не деревня -
нет ни Вакул, ни дьяков здесь.
До смерти самой от рождения -
высоток серо-желтых взвесь

глаза скрывает горожанам,
и веки некому поднять.
И всплеск закатного пожара
никто не хочет здесь понять.

Ты здесь - всего лишь мелкий атом,
звено невидимой цепи...
Кто назовёт тебя здесь "братом"?
Кто сердцем сможет осветить

дорогу до дому? От дома?
Фонарь, горящий на стене?
Нет, чаще профиль Хлестакова
звездой мерещится во тьме.

И так Башмачкин целый вечер
бредет во сне, не видя цель.
Но не печалься, и на плечи
накинь любимую шинель.

Она к тебе не равнодушна:
на свете всем она одна
тебя не знает, как игрушку,
и пьёт с тобой до дна. До дна.