Уравнение оптимизма

Десять прямых способов противодействовать патологизации женщин и девочек и в итоге покончить с ней

Текст: докторка Джессика Тейлор «Сексуальная, но сумасшедшая»
Перевела нейросеть Gemini, отредактировала и сократила Настасья Книгина 

3/4
Начало

8. Бросить вызов мизогинии и разрушить её

Пожалуй, это самый сложный пункт из всего списка. Ненависть к женщинам ощущается физически — психиатрия только обеспечивает ей легитимную медицинскую форму.

Мизогиния — одна из последних форм угнетения, само существование которых признается очень неохотно. Когда женщины говорят о ней, их выставляют сумасшедшими, истеричными, утрирующими феминистками, благодаря чему мизогиния продолжает беспрепятственно существовать. Я регулярно консультирую сотрудниц полиции, Национальной службы здравоохранения, муниципальных органов и частных компаний, руководительницы которых заявляют о проблеме мизогинии. Но в девяти случаях из десяти им не удается убедить лиц, принимающих решения, распорядительниц бюджетов или советы директорок в том, что мизогиния вообще существует. В 2020 году я встречалась с руководительницами нескольких национальных институций, которые хотели бороться с открытой мизогинией в своих службах, и лишь одной из них удалось убедить совет директорок и получить финансирование на эти цели. В остальных случаях инициативы блокировались высшим руководством с аргументами, что мизогинии не существует, либо что изменение отношения к женщинам среди клиенток или сотрудниц будет «несправедливым по отношению к мужчинам».

Необходимы стратегические, системные, глобальные подходы к борьбе с мизогинией, которая влияет и наносит вред 51% населения земного шара.

Главная проблема преодоления мизогинии в том, что она требует от остальных 49% населения признать ее существование, а также признать причину, по которой она существует: женщин позиционируют, изображают в культуре и считают существами ниже мужчин (inferior to men). Как замечали феминистки и исследовательницы до меня, когда люди привыкают к привилегиям, равенство начинает казаться им угнетением. Судя по всему, попытки бороться с мизогинией на любом уровне вызывают у многих мужчин сильный дискомфорт. Однако, несмотря на это неизбежное сопротивление, перемены жизненно необходимы.

Пока мизогиния продолжает поддерживаться, психиатрия и патологизация женщин и девочек продолжат считаться легитимными.

9. Лишить фармацевтические компании финансирования и инвестировать в доступную и бесплатную терапию травмы

Фармацевтические компании зарабатывают миллиарды долларов в год на разработке, расширении показаний к применению, маркетинге, производстве и продаже психотропных препаратов, которые только в Великобритании выписывают миллионам взрослых.

Во всем мире сотни миллионов людей принимают антипсихотики, антидепрессанты и седативные препараты, чтобы «справляться» со своими диагнозами.

Это прямое доказательство того, что на борьбу с дистрессом, травмой и эмоциональным вредом выделяются колоссальные бюджетные средства. Эти деньги можно было бы использовать для создания бесплатных травма-информированных служб и бесплатных кризисных травма-центров, куда люди, ощущающие желание уйти из жизни или находящиеся в кризисе, могли бы обратиться за помощью без страха быть принудительно госпитализированными, диагностированными, подвергнутыми медикаментозному лечению или седации. Средства для этого есть.

Я отказываюсь принимать оправдания, будто на терапию травмы, поддержку и информирование людей, которым это необходимо, нет денег. Деньги есть, просто они расходуются неверно.

10. Запретить использование ЭСТ и психиатрической эвтаназии для всех, а также выплатить компенсацию всем, кто пострадала от психиатрических препаратов

Использование электросудорожной терапии (так называемой – Н.К.) опасно, архаично и основано на искаженных представлениях о ее эффективности и рисках. Большинство людей в Великобритании даже не подозревают, что её ежегодно применяют более чем к 2 500 человек для «лечения психических расстройств». В большинстве случаев статистика показывает, что ЭСТ назначается против воли пациенток и без их информированного согласия. В травма-информированном будущем этому методу нет места. Ни один человек не нуждается в воздействии электрическими токами на мозг до вызова серии судорожных приступов в качестве «лечения» депрессии.

Кроме того, хотя эта практика пока ограничена лишь небольшим числом стран, мы должны остановить использование психиатрической эвтаназии и саму концепцию того, что человека может находиться в «безнадежном» состоянии без перспектив улучшения. Смерть не может считаться методом лечения человеческого дистресса, а в отношении специалисток, которые единогласно согласовывали и санкционировали смерть молодых женщин и девочек, переживших изнасилования и абьюз, должно быть проведено расследование и приняты соответствующие меры.

Нет никаких доказательств того, что ментальное здоровье тех женщин и девочек было разрушено настолько безвозвратно, что смерть стала для них лучшим выходом. Это чудовищное и трагическое использование возможностей медицинской и психиатрической диагностики.

Хотя добровольная эвтаназия может быть допустима для некоторых людей с мучительными, изнуряющими соматическими заболеваниями и состояниями, эти случаи опираются на длительную доказательную базу, четкие тесты и протоколы исследований, позволяющие выявить, доказать, отслеживать и контролировать заболевание.

Этого нельзя сказать о психиатрических расстройствах: в отношении большинства из них ведутся острые дискуссии, существуют ли они вообще, и нет никаких тестов, снимков или обследований, способных подтвердить их наличие или отследить динамику лечения.

На этом основании, а также из-за культурного, исторического и контекстуального характера психических расстройств, определение которых регулярно меняется, подобные окончательные и необратимые «виды лечения» недопустимы. Смерть не является легитимным медицинским лечением или способом решения проблемы травмы и дистресса.

#джессика_тейлор #перевод_sexy_but_psycho #травма_информированный_подход

© На стороне женщины

Десять прямых способов противодействовать патологизации женщин и девочек и в итоге покончить с ней

Текст: докторка Джессика Тейлор «Сексуальная, но сумасшедшая»
Перевела нейросеть Gemini, отредактировала и сократила Настасья Книгина 

2/4
Начало

4. Внедрить травма-информированный подход к ментальному здоровью на всех уровнях каждой системы

Мы должны оставить в прошлом эпоху медикализации и патологизации травмы, дистресса, эмоций и человеческих страданий. Наша система не работает. Мы создали сотни психиатрических расстройств и сотни методов психиатрического лечения, но при этом не добились никакого прогресса или улучшения общественного ментального здоровья. Мы не решаем проблемы бедности, угнетения, неравенства или травмы — мы просто даем человеческому дистрессу новые медицинские названия, а затем перекладываем ответственность на мозг конкретной человеки.

Нам необходимо перейти к подлинно социальной модели (учитывающей контекст, окружение и социальные причины страданий) и травма-информированному подходу. Этот подход отвергает патологизацию и психиатрические диагнозы и исходит из того, что травма и дистресс — это нормальная, естественная реакция на тяжелые обстоятельства и жизненный опыт. Мы не можем продолжать превращать любую негативную эмоцию или поведение в медицинское расстройство с соответствующей таблеткой.

Людиням нужно дать возможность чувствовать эмоции, распознавать их, говорить о них, проживать их, понимать их и справляться с ними. Мы не можем и дальше держать общество под наркозом, а потом удивляться, что не так. Согласно статистике, наше общество состоит из миллионов травмированных людинь, и никого из них не слушают и не защищают.

Эти изменения потребуют полной перестройки систем целиком, включая здравоохранение, уголовное правосудие, пенитенциарную систему, государственное управление, СМИ и образование.  Это можно сделать — психиатрия своим примером уже доказала возможность масштабирования теорий.

Мы можем изменить концепции и нарративы и перейти к гуманистическим, травма-информированным формам поддержки человеки без патологизации. Поскольку женщины и девочки – главные пострадавшие от этой формы угнетения, они, скорее всего, почувствуют пользу от этого перехода первыми и в наибольшей степени.

5. Оспорить ненадлежащее использование концепции ACEs

Во многих странах мира наблюдается растущий интерес к концепции ACEs (Adverse Childhood Experiences — Тяжёлый детский опыт). На самом деле это не целостная методологическая база или теория. Упрощенно говоря, опросник ACEs представляет собой базовый список из десяти вопросов о возможных тяжёлых событиях, с которыми взрослые могли столкнуться в детстве. При этом опросник упускает сотни других факторов: буллинг, бедность, расизм, болезни, отсутствие дома, миграцию, статус беженки, употребление алкоголя и наркотиков в окружении и так далее.

Его начали применять в социальной работе, психологии, образовании, охране правопорядка и здравоохранении. Теперь его ошибочно считают «травма-информированной практикой», где можно набрать баллы от нуля до десяти, получить свой «индекс ACE» и на его основе прогнозировать вероятность тяжелых жизненных событий, заболеваний и особенностей поведения. Это недостоверно, никогда не имело научной доказательной базы и представляет собой грубейшее злоупотребление инструментом. Опросник уже используется для того, чтобы вносить неродившихся детей пострадавших от насилия женщин в реестры риска, отказывать в страховании жизни и здоровья или препятствовать детям, пережившим насилие, в получении поддержки.

Чтобы двигаться вперед, специалисткам необходимо отказаться от концепции ACEs и прислушаться к авторам методики, чья работа подверглась искажению и нецелевому использованию.

Вместо опросника ACEs специалистки и институции могут внедрять профильную травма-информированную работу и фокусироваться на конкретной человеке, которой они оказывают помощь, вместо того чтобы пытаться категоризировать её травму и высчитывать балл по десятибалльной шкале. Концепция ACEs уже ввела в заблуждение миллионы людинь. Хотя она может иметь определенную ценность при анализе статистических закономерностей и распределений на уровне популяций, ей не место в индивидуальной практике, оценке рисков, маршрутизации пациенток, прогнозировании исходов или терапевтической поддержке.

6. Переобучить специалисток

Изменения такого масштаба потребуют масштабного переобучения всех специалисток — от медсестер до судей. Специалистки должны понять, что психиатрическое диагностирование женщин и девочек наносит им тяжелый вред и создает предвзятое отношение к ним на всю оставшуюся жизнь. Их нужно обучить другим, более безопасным методам работы с травмированными и находящимися в состоянии дистресса женщинами и девочками — методам, не предполагающим медикаментозного лечения или седации.

Это потребует времени и строгого внешнего регулирования, чтобы избежать повторения ситуации с ACEs при внедрении травма-информированных подходов к ментальному здоровью. Критически важно, чтобы эта альтернативная концепция, противостоящая медицинской модели, не была поглощена или размыта доминирующими институтами и специалистками традиционной медицинской модели.

Травма-информированные подходы и теории должны оставаться за пределами медицинской модели и никогда не стремиться медикализировать, диагностировать или назначать препараты тем, кого мы поддерживаем своей работой.

В процессе переобучения специалисток на всех уровнях мы также должны обеспечить, чтобы их собственная рабочая среда стала травма-информированной. Бесполезно пытаться внедрять травма-информированный подход в работу с клиентками, если сама команда специалисток выгорела, травмирована и находится в состоянии хронического дистресса из-за своей ежедневной работы.

Точно так же нельзя говорить о травма-информированной рабочей среде, если специалисткам не рекомендуют или прямо запрещают говорить о собственных травмах, травме свидетельницы и личной связи с работой, которую они выполняют.

Это означает, что абсолютно каждому отделу кадров придется изменить подход и переобучить своих сотрудниц и руководительниц с позиций травма-информированной и антипатологизирующей перспективы. Это позволит гарантировать, что сотрудницы не будут подвергаться дисциплинарным взысканиям или дискриминации за то, что они испытывают дистресс или переживают травму.

7. Изменить язык и нарративы, транслируемые широкой публике

Один из главных факторов, благодаря которому психиатрия вошла в мейнстрим — то, что писательницы, философини, издательницы, благотворительные организации, правительства, знаменитости и СМИ на протяжении нескольких десятилетий транслировали тысячи неверных и вводящих в заблуждение сообщений о ментальном здоровье, травме, расстройствах, медикаментах и лечении.

Теперь нам необходимо общими усилиями опровергнуть и скорректировать эти посылы и предложить миллионам людинь, которым внушили, что у них «психическое расстройство», гуманистические, сострадательные и травма-информированные нарративы.

Это процесс, который также займет много времени. Однако благодаря возможностям современных социальных сетей он может пройти быстрее, чем процесс, сделавший медицинскую модель доминирующей. Соцсети дают нам возможность охватить миллионы людей за считанные минуты, и если эти сообщения будут исходить от влиятельных компаний, лидерок мнений и руководительниц государств и институций, мы сможем добиться серьезных системных изменений очень быстро.

#джессика_тейлор #перевод_sexy_but_psycho #травма_информированный_подход

© На стороне женщины

Десять прямых способов противодействовать патологизации женщин и девочек и в итоге покончить с ней

Продолжаю тему изменений в пси-помощи, социальной защите и судебной системе, о которых стоит размышлять, даже если прямо сейчас по не зависящим от нас причинам не можем их осуществить в полной мере. В списке есть и то, что отдельные пси-специалистки могут делать уже сейчас.

1/4
Текст: докторка Джессика Тейлор «Сексуальная, но сумасшедшая. Как патриархат использует травмы женщин против них»
Перевела нейросеть Gemini, отредактировала и сократила Настасья Книгина 

1. Перестать распространять и использовать психиатрическую дезинформацию: теорию химического дисбаланса, утверждения о том, что ЭСТ (электросудорожная терапия) не несет рисков, что лекарства «восстанавливают баланс веществ» или что «психические заболевания наследуются*». Все эти нарративы мешают обществу понять природу травмы. Школьницам, студенткам университетов и обучающимся специалисткам до сих пор преподают мифы и концепции, которые сейчас публично опровергают даже Американская психиатрическая ассоциация (APA) и Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ).

Несмотря на это, миллионы людинь всё еще верят, что проблемы с ментальным здоровьем вызваны дисбалансом химических веществ в мозге и генетикой, унаследованной от родителей. Ни одна из этих теорий не является достоверной, и пришло время для официальных опровержений и выплаты компенсаций.

Врачини общей практики и медсестры ежедневно продолжают говорить своим пациенткам, будто у тех наблюдается химический дисбаланс в мозге — хотя его не существует, его невозможно проверить, доказать или проследить его изменения на фоне приема препаратов, якобы его устраняющих.

У докторок не должно быть возможности давать вводящую в заблуждение или неверную информацию о психотропных препаратах, и должны быть предусмотрены четкие механизмы привлечения к ответственности за такие случаи. Я общалась со многими женщинами, которым никогда не рассказывали о побочных эффектах или последствиях синдрома отмены при приеме препаратов. Более того, я сталкивалась с тем, что специалистки отрицают само наличие побочных эффектов или синдрома отмены у широко применяемых лекарств. Это должно измениться.

Маркировка медикаментов, включая описания и официальные заявления регуляторов фармацевтического рынка, должна критически изучаться и оспариваться, пока не станет достоверной. В рекламе психиатрических препаратов недопустимо использование сенсационных формулировок, изображений или заявлений.

Информированное согласие и телесная автономия должны стать приоритетом. Врачини и пси-специалистки обязаны проводить полные консультации: объяснять, как работают препараты, каковы побочные эффекты и как будет проходить процесс отмены. Достоверная, нейтральная информация должна стать золотым стандартом. У специалисток должны быть жизнеспособные альтернативы на случай, если пациентка решит отказаться от приема медикаментов.

2. Провести независимое расследование массовой медикализации женщин и девочек. Западные страны должны инициировать независимые расследования, чтобы установить, скольким женщинам был нанесен вред неоправданным лечением, операциями, ЭСТ, установить, сколько женщин пострадали от дозировок психотропных препаратов и транквилизаторов и сколько из них умерли.

В ходе этого процесса необходимы прозрачность и уважение к человеческому достоинству, поскольку психиатрические диагнозы и методы лечения затронули женщин и девочек всех возрастов. Независимые расследования (и, по возможности, академические исследования) должны быть сосредоточены на связи между обращениями женщин и девочек по поводу мужского насилия и тем, как часто им после этого ставят психиатрические диагнозы. И наоборот: расследования должны изучить проблему отсутствия доступа к правосудию для женщин и девочек, имеющих психиатрический диагноз или считающихся «психически больными», особенно в судебных процессах по делам об изнасилованиях, домашнем и сексуализированном насилии.

Государственные службы обязаны ставить права людини выше своей репутации и маркетинга. Нужно меньше внимания уделять репутации и управлению брендом и больше — этичной практике. Общество теряет доверие к системам здравоохранения, уголовного правосудия, правительствам и специалисткам, потому что никто не говорит людиням правду. Статистика подтасовывается, профессиональная этика подменяется модными словечками, вместо системных изменений проводятся имиджевые кампании, ошибки скрываются, специалистки выгораживают друг друга, а организации принимают правила, выгодные им самим.

3. Запретить использование психиатрических обвинений, когда женщины сообщают о мужском насилии или злоупотреблениях

Один из самых эффективных способов лишить женщин и девочек доступа к правосудию или справедливому разбирательству — обвинить их в наличии психического заболевания. И снова: пока в публичных кампаниях утверждается, будто стигмы вокруг «ментального здоровья» больше нет, судебные системы на всех уровнях опираются именно на эту стигму, чтобы разваливать дела и вынуждать пострадавших отзывать показания.
 
Необходим четкий запрет на намеки или прямые утверждения, что женщины и девочки в психозе, бредят, психически больны, эмоционально нестабильны, или использовании других психиатрических терминов с целью дискредитации их показаний в судах по семейным или уголовным делам. Это должно рассматриваться как дискриминация.

С этой целью необходимо провести расследование случаев принудительной или навязанной психиатрической или психологической экспертизы женщин и девочек в уголовных судах и судах по семейным делам. В настоящее время, что бы ни говорила женщина или девочка, она сталкивается с предвзятым отношением. Она не может свободно отказаться от психиатрического освидетельствования, даже если знает, что его результаты будут использованы для ее дискредитации или угнетения. Если она отказывается от экспертизы, её отказ трактуется как следствие «психического заболевания», упрямства или девиантности. Если же она соглашается на экспертизу, существует крайне высокий риск того, что некоординируемая «экспертка», назначенная судом, бегло поставит ей диагноз «расстройство» всего после одного часа общения.

В данном контексте психиатрия регулярно используется как оружие против женщин и девочек в судебных процессах, и это должно быть немедленно прекращено.

И наоборот, нам необходимо остановить практику, когда полицейские, социальные работницы, специалистки в области ментального здоровья, юристки и адвокатки сами добиваются психиатрических диагнозов для своих клиенток, чтобы «доказать причинение психологического вреда». Нет никакой необходимости навешивать пожизненные психиатрические ярлыки (которые создадут предвзятое отношение к клиентке и обрекут ее на годы приема препаратов, меняющих сознание) лишь для того, чтобы доказать, что тяжелое преступление вызывает травму. Используйте исследования, привлекайте квалифицированных эксперток или просто возьмите показания у самой клиентки. Используйте заявления о воздействии преступления на жертву (victim impact statements) по назначению, а не для галочки.

Использование психиатрических диагнозов как доказательства того, что изнасилование, абьюз или торговля людьми причинили вред вашей клиентке, может казаться удачной идеей в моменте. Однако эти деяния уже являются противоправными, а риски, связанные с медикаментозным лечением и психиатрическими диагнозами (которые, возможно, никогда не удастся удалить из медицинской карты), значительно превышают любую сиюминутную пользу.

Если, как утверждают многие, диагноз не несет в себе никакой стигмы и патологизации, а освидетельствование, лечение и прием препаратов — это абсолютно свободный и информированный выбор, то с моими предложениями не должно возникнуть никаких проблем.

*Джессика имеет в виду, что когда речь идёт о психическом страдании, нет реального способа отделить влияние генов от влияния среды, природа и воспитание сложным образом взаимодействуют.

Статья Марины Гранатштейн с неприятной правдой об исследованиях наследуемости шизофрении

#джессика_тейлор #перевод_sexy_but_psycho #травма_информированный_подход

© На стороне женщины

Из смешного - на реддите точно также ноют о том, что "твою подружку забрала машина техногосударства", запевая песню о том, что старые функции мужа забрала наружа.

Вольный пересказ: а вот нонеча не то, что давеча. Вот раньше женщина хотела от мужчины базовый минимум, ей базовый минимум предоставлялся и было все по божьему порядку.
Затем пришло снижение преступности, камеры на каждом шагу, контрацепция и трудовой кодекс, и стали женщины довольны. Что называется, дайте хоть глазком посмотреть, как-то не просматривается картинка через множественные социальные язвы, ну да ладно.
Женщинам теперь от мужчины ничего не надо, кроме роскошного люкса - чтобы был гуманоидом, эмпатом, мылся и работал. Еще эти ужасные женщины хотят красоты и внимания, а еще сытости и стабильности (совсем охуели!)

"Телевизер мне природу заменил!" - трагически поет кот Матроскин.

За этот пост я зацепилась, потому что там высвечена пара интересных поинтов - они начинают догадываться.

"Я часто думаю, что мужчины думают, что женщины желают быть в отношениях любой ценой, поэтому они неизбежно снизят свои ожидания, чтобы в эти отношения попасть.
СПОРНО! Походу они не хотят в отношения любой ценой"
Майн готт, до них начинают доходить азбучные истины, восхвалим же.

Дальше идет история о том, что навыки физического труда обесценились, а навыки социального труда выросли в цене.
Я бы поспорила, показав прайс на генеральную уборку квартиры от агентства, насколько обесценился навык мытья полов и унитазов. Отдельно люблю нытинг о том, что синеворотничковая физическая работа исчезает - товарищи, унитазы не мыты, поезда ждут машинистов, трактора ждут водителей. Но нет, о вымирании синеворотничковых вакансий ноет сейлз-менеджер в айтишке. Менеджер, ты все еще можешь купить керхеровскую пауэрмойку и мыть ей сады и квартиры, это бессмертная работа, открой ее для себя. Установка септиков, прокладка проводов и труб - работы на сотни лет вперед.

Навыки социального труда якобы не даются мужчинам. Не забываем, пишут это все сейлз-менеджеры из айтишки, которые продают продукты клиентам на зум сессиях! Етить их налево, никаких диссонансов. То есть продать подписку бизнесу он может, за деньги - да! мы общаемся как люди, а вот без денег мы социально неловкие (с галерки орут: не сравнивайте работу и дейтинг! нет, сравню, хочу и сравню).

Может быть я несправедлива и выдумала этого беднягу-менеджера? Нет, у них была перекличка (поискать можно там же), большинство из них считают себя почти единственным белым офисным воротничком в сообществе, какая случайность))

Они приходят к выводу, что женщинам здесь проще, потому что женщина выполняет тот же труд, что и раньше, ей даже легче, ведь теперь не приходится обслуживать мужчину за базовый минимум.
Здесь случается прозрение, что растить детей это чуть проще, чем обслуживать базового минимального мужчину и растить детей (похоже даже в США, стране без социалки декрета, вот настолько все плохо).

"Поэтому женщина красивого, эмоционально доступного компаньона, который обеспечивает сексуальное удовольствие".
К двадцать первому веку они начали догадываться, что нам нравится хорошая жизнь. Быстро соображают.
Дальше небольшие ламентации, что это все, что осталось не охваченным государственно-технической машиной первого мира. Я бы поспорила, ну да к черту мою вздорную натуру, едем вперед.

"Чтобы женщина вас рассмотрела, вы должны превзойти и государство, и технологию. И эту битву большинство мужчин не может выиграть".

Сложно, да, сделать то, что не может сделать государство и технология?

Из таких невозможных вещей, которые не может техностэйт, я сегодня сделала: замену кошачьего лотка, домашнюю еду, ментальный труд менеджмента, протирку труднодоступных плинтусов. Еще я написала любимым людям, что я их люблю. Сложно, блять, превзойти феодальную техно дистопию, Джипити, Дипсик и КлаудКод отпихивают меня от кухни, наперегонки предлагая сделать за меня шарлотку и разобрать посудомойку, показывая мне смешные мемы и обсуждая вселенную Гарри Поттера.
Редчайшие навыки, докторская диссертация, медаль на шею.

"И вот почему женщины в мире с тем, чтобы быть синглами, а мужчины от этого несчастны".

Я поняла, он тоже хочет приготовить пирог и суп, но не может. Плита бьет током, соцсети его блокируют, посудомойка закрылась намертво. Крокодил не ловится, не растет кокос.

Какой вывод? Мужчины несчастны и мужчины должны винить в этом техностейт. Ложечку вины за плоечку пятую, ложечку вины за счетчики, которые сами подают показания. Ложечку за доставку еды, которая работает для всех. Ложечку вины за снизившуюся преступность среди все тех же мужчин. Ложечку за статины и ложечку за парацетамол.
Ложечку вины за стиралку и мультиварку, ведь техностейт обихаживает только женщин, обходя мужчин по дуге, нет-нет, они с него не выигрывают. Сейлз-менеджер пускает слезу, не выпуская изо рта вейп с ароматом химозной вишни.

Там еще упоминается, что женщины нужны мужчинам ради детей. СПОРНО. Если бы этот тезис был реален, тогда бы очереди на сурматеринство (осуждаем, но важно для иллюстрации) были бы полны одинокими мужчинами. В реальности в очередь на сурматеринство стоят возрастные пары, взрослые женщины, гей пары. Никаких одиноких найсгаев из подвала, и это неслучайно.
Ребенок не может просто родиться из яйца, как Лунтик, и уйти на самовыпас. Ребенок - это непрерывный труд двух десятилетий, и этот труд ни один найсгай не готов выполнять в одну каску. Земплекоп не готов стать отцом одиночкой, если труд на себя не возьмет его община, мать, сестра, новая жена, или коллектив нянь. Это говорит нам все, что нам нужно знать - они не ставят себя в слабую позицию провайдера заботы без властного рычага.
Дети нужны им как знак того, что женщина больше не сможет уйти - она не сможет легко съехать ведь ее рабочая ценность снизилась, она не сможет уйти в другие отношения ведь ее "ценность" снизилась, она не сможет вычеркнуть его из жизни ведь тогда ее социальный балл снизится. Дети - символическая жертва, если она его выбирает, она выбирает жертвовать ради него.

Если бы дело было в супе, драма была бы решена доставкой супа.
Если бы дело было в детях, драма была бы решена через суррогатное материнство.
Если бы дело было в оргазме, - у них не сломаны обе руки.
Техностейт закрыл и их нужды тоже - тепло, вода, электричество и еда в наличии, а денег статистически даже больше. Проходные баллы где-то даже ниже женских.
У них точно такая же свобода готовить здоровую еду и не бухать, очередь к врачам одна на всех.

Но именно в пёрплпиллс я нашла ответ, который меня поразил, наконец-то мне было озарение.
"Мы хотим быть выбранными живой женщиной для секса, чтобы наш социальный балл среди мужчин повысился".

*авторка падает на пол в корчах кринжа*

Классное место, да? На полке со статусный игрушками - плоечка, брендовые кроссовки и женщина, дырку на обоях собой закрывает. Интерьер минимального базового мужчины завершен. Нужно, чтобы прислуга сама захотела хозяина, минимального базового.
Он скучный, он в среднем плохой любовник, он в среднем не романтичный, в среднем он дерьмов в бесплатном труде, говно как отец, разочарование на триста шестьдесят градусов. Аттестат из одних троек и невыразительных четверок с минусом, почему же его не свайпают с восторгом, почему женщина не оплачивает счет в рестике за себя и за то, какой он никакой.

Почему же женщина выбирает сингл лайф, доставку шашлыка и лав ин дип спейс \ клуб романтики. Давайте обвиним техностейт.
Это как спрашивать, почему отечественное кино представлено аудиторией глумящихся мемов. Ну потому что одна из древнейших эмоций, данных живым существам - здоровое отвращение, и это неслучайно))

Вышедшее в 1980 году руководство DSM‐III в значительной мере сократило психологический компонент. Обширный перечень расстройств напоминал игру по принципу «выбери себе приключение», с симптомами наподобие «любые три из следующих семи», с оговорками о начале, прогнозе и течении болезни. Некоторые из признаков едва ли напоминали симптомы. Скажем, усиленная сосредоточенность на достижении цели, отнесенная к гипомании. Другие касались социальных установок и форм поведения, и рассматривать их как болезнь можно было, лишь обладая знанием, выходящим далеко за рамки чек‐листа. Мне остается только гадать, насколько пригодным оказывался такой критерий, как убежденность в измене супруга, предложенный для диагностики шизофрении, если учитывать, сколь многих женщин насильственно отправляли на лечение собственные деспотичные мужья.

Читая DSM, я не могу представить ни одного человека, кого нельзя было бы «уличить» в каком‐нибудь серьезном расстройстве и тут же посадить на антипсихотики. Описания протекания болезни придают душевным недугам видимость медицинской закономерности. Но они прямо противоречат результатам исследований, которые демонстрируют гораздо более разнообразные исходы, чем зафиксировано в руководстве. Более того, они противоречат бесконечному многообразию душевных различий, о которых Томас Бок говорил как об одной из радостей своих семинаров, посвященных психозу.

В 1984 году неокрепелинианка Нэнси Андреасен опубликовала книгу The Broken Brain: The Biological Revolution in Psychiatry («Сломанный мозг: биологическая революция в психиатрии»). «Нейропсихиатр», занимавшаяся исследованием работы мозга, Андреасен постепенно стала своего рода лицом этого движения. «Сломанный мозг» был написан для широкой аудитории и пользовался спросом, несмотря на название, одновременно стигматизирующее и слегка истерическое. В книге утверждалось, будто душевные болезни имеют, главным образом, биологическую природу и проистекают из нарушений в строении и процессах мозга, особенно в работе нейромедиаторов. Нейромедиаторы – это химические вещества, которые выделяются нейронами и взаимодействуют с другими клетками. Именно с этого акцента начались десятилетия теорий о «химическом дисбалансе», из которых наиболее известна та, что связала депрессию с серотонином. Исходя из этого, по мнению Андреасен, расстроенный ум можно лечить так же, как любой иной больной орган.

Эта книга – смесь подлинных рассуждений о стигме и тезисов, напоминающих Крепелина без его суховатого лексикона. Андреасен полагает, что преступность и «диссоциальное расстройство личности» являются результатом сбоя работы мозга.

Пишет она и о том, что душевное страдание, пусть иногда и «провоцируется печальными жизненными обстоятельствами», в основе своей обусловлено биологией мозга. Если практиковать в русле новой биологической модели, обещала Андреасен, время до постановки диагноза резко сократится – «пятнадцатиминутный прием заменит пятидесятиминутную сессию». Это система, в которой возможен тот самый врач, упомянутый ранее в книге, с пятью или шестью сотнями подопечных пациентов.

Такое количество пациентов у специалиста сопоставимо с населением маленького острова, скажем, острова Ламми, что в десяти минутах переправы на пароме от моего прежнего дома. Прогуливаясь по Ламми, я видела машины, пляжи, улицы и тропинки, полные людей. И это без учета тех, кто решил остаться дома. Пытаюсь представить: каждого из них я встречаю так часто, что могу легко влиять на работу их мозга, формирование их сознания. Забрасываю таблетками водителей, которые машут рукой и едут неторопливо, как того требует островной этикет.

Роберт Спитцер, возглавлявший рабочую группу DSM‐III, признавался, что чужие эмоции заставляли его чувствовать себя неловко. Он пытался создать компьютерную программу для психиатрической оценки под названием DIAGNO, но проект в итоге провалился. Зато ему удалось создать – и, думается, он бы это признал – нечто более убедительное. DSM‐III стремился к почти машинной согласованности. Эту третью редакцию активно продвигали для частной практики, и вскоре она стала стандартом в каждом кабинете психиатра, да и любого врача, который работает с психиатрическими пациентами. В США именно обычные терапевты выписывают большую часть антидепрессантов. Страховые компании быстро уловили финансовую выгоду коротких приемов, итогом которых, главным образом, становился диагноз. Они начали требовать коды диагнозов согласно DSM для возмещения расходов.

Стремление неокрепелинианцев «вывести человека» из процесса диагностики привело к гораздо более широкому использованию диагностических шкал в самых разных медицинских практиках – чек‐листов симптомов с числовыми или словесными градациями (от «всегда» до «никогда»).

Многие опросники, как, скажем, шкала Гамильтона[47], снабжены списками вопросов для интервью, которыми клиницист пользуется при оценке состояния. Pearson Clinical Assessment, крупнейший производитель подобных шкал, в 2023 году заработал 4,5 миллиарда долларов. Точных данных о том, сколько диагнозов ставится на основании анкет, заполняемых пациентами, нет, но подавляющее большинство назначений делается после той или иной формы скрининга. Среди популярных инструментов: шкала Гамильтона для оценки депрессии (HDRS/Ham-D), опросник расстройства настроения (MDQ) и краткая шкала психиатрической оценки (BPRS). Во многих случаях психиатрические шкалы используются на приеме, как это было и в моем случае. Усиливается и давление на врачей общей практики: их обязывают включать опросники для оценки депрессии и тревоги в рутину ежегодных осмотров. Психиатрические исследования различных лекарств и методов лечения вроде кетамина и электросудорожной терапии для оценки успешности (или ее отсутствия) опираются на такие шкалы, как HAM‐D.

Создание DSM‐III привлекло такое внимание, что оно, казалось, должно даже тяготить неуклюжего Спитцера, внешне похожего на актера Микки Руни. И это внимание показывало, насколько остро в профессии жаждали чего‐то подобного. Жанет, супруга Спитцера, вспоминала, что к Роберту относились «как к рок‐звезде»: он получал крупные гонорары за выступления и наряжал их маленького сына Ноа в футболку с аббревиатурой DSM.

Одним из доводов в пользу применения модели DSM‐III было обещанное снижение стигмы благодаря той самой формулировке «такая же болезнь, как и любая другая». Пациентов убеждали, что прием психиатрических лекарств столь же естественен, как использование инсулина или антикоагулянтов. Но беда в том, что, объявив человека больным, мы утверждаем: здоровым ему уже не стать. В ход идет все что угодно, чтобы «починить» вышедший из строя орган, а если не удается – его списывают.


Антонетта Сюзанна Паола
Убийство по назначению врача
Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения: от «морального лечения» Пинеля к газовым камерам Зонненштайна

Особая чувствительность женщин к вопросам гигиены оказала существенное влияние на формирование современных медицинских стандартов. Ярким примером служит деятельность Ф. Найтингейл, которая во время Крымской войны значительно улучшила санитарные условия в военных госпиталях. Благодаря ее усилиям с февраля по июль 1855 года удалось снизить смертность среди раненых с 42,7 % до 2,2 %. Э. Блэкуэлл, сотрудничавшая с Ф. Найтингейл и разделявшая ее идеи, предложила включить в медицинское образование самый важный, как она говорила, предмет — профилактику болезней

<...>

В первой половине XIX века в Великобритании женщины могли быть акушерками и медсестрами, однако эти профессии считались неквалифицированными, низкооплачиваемыми и предназначались преимущественно для представительниц низших сословий. Репутация таких работниц была невысокой. Когда Найтингейл приняла решение заняться сестринским делом, ее родители не поддержали этот выбор не из-за тяжести работы, а из-за негативного образа медсестер того времени, их грубости, невежества и «распутных привычек». Однако это не остановило молодую аристократку на пути к своей цели. После Крымской войны, осознавая важность профессиональной подготовки медицинского персонала, Найтингейл основала в Лондоне первую в мире школу медсестёр. Свои принципы и методы сестринского дела она систематизировала в книге «Записки об уходе за больными» (1859), которая стала фундаментальным учебником для подготовки медсестер. Примечательно, что изначально книга была адресована женщинам, ухаживающим за больными на дому, поскольку автор считала, что каждая женщина в определённый период своей жизни сталкивается с необходимостью заботиться о здоровье близких.

Отправной точкой в борьбе женщин за право стать врачами стал Закон о медицине 1858 года. Согласно этому закону, все практикующие врачи, имевшие лицензию или диплом одной из 19 экзаменационных комиссий, были обязаны зарегистрироваться в государственном реестре. Ограничений по тендерному принципу не было, что позволило Блэкуэлл, получившей образование в США, в 1859 году записаться в реестре. Однако уже в следующем году право на регистрацию для обладательниц иностранных дипломов было отменено. Хотя закон формально не содержал дискриминационных положений по половому признаку, он фактически стал непреодолимым барьером для женщин, поскольку британские медицинские школы принимали исключительно мужчин.

После Э. Блэкуэлл следующая запись женщины в реестре появится только через 6 лет. Элизабет Гаррет Андерсон (1836—1917), попавшая в этот список, была незаурядной личностью. Она первой получила лицензию аптекаря, степень врача и хирурга, в 1873—1892 годах являлась единственной женщиной в Британской медицинской ассоциации, как мэр Олдебурга, стала первой женщиной-мэром в своей стране.

После неудачных попыток поступить в несколько медицинских школ, Элизабет записалась на курсы медсестер Миддлсекской больницы. Администрация разрешила ей посещать амбулатурию, анатомический кабинет, лекции по химии, несмотря на протесты мужчин-сокурсников, но многие дисциплины ей пришлось изучать в частном порядке. Она получила в больнице сертификат с отличием по химии и фармакологии, дававший ей право поступать в Общество аптекарей. Подготовившись в частном порядке, в 1865 году она успешно сдала экзамен. Общество аптекарей немедленно внесло поправки в свои правила, чтобы помешать другим женщинам пойти тем же путем.

Оформив запись в реестре, Элизабет занялась лечебной практикой. Сначала пациентов было мало, но в 1865 году началась эпидемия холеры, и в панике как богатые, так и бедные забыли все свои предубеждения по отношению к женщинам-врачам. Гаррет к тому времени уже открыла диспансер Св. Марии для женщин и детей. В первый год было принято 3000 новых пациентов. В 1870 году ее выбрали в Лондонский школьный совет, она получила 48 848 голосов; для сравнения: у Хаксли, следующего в списке, — 13 494. В тот же год она стала приглашенным врачом детской больницы.

Несмотря на успехи, порочные традиции и бюрократия не позволяли ей получить диплом врача на родине. Выучив французский язык, она успешно сдала экзамены и получила докторскую степень в университете Сорбонны. В 1872 году ее диспансер был преобразован в Новую больницу для женщин и детей. Карьера Гаррет Андерсон является ярким примером того, как во второй половине XIX века менялось положение англичанок в обществе.


Яблонская Ольга Васильевна
«Леди-доктор»: борьба англичанок за высшее медицинское образование и профессию врача во второй половине XIX века

При описании алкогольной зависимости у женщин основной стратегией его определения является сравнение с ее течением у мужчин. Большинство текстов прямо обращается к сравнению как к методу исследования, некоторые цитируют упомянутые исследования-сравнения, некоторые косвенно указывает на факт сравнения, употребляя такие обороты, как «сравнительно», «более», «менее», опуская «образец» сравнения. Для примера: «Алкоголизм у женщин имеет свои особенности». Сравнивается симптоматика, клиника, тяжесть течения, прогнозы, курабельность, качества личности. «Лживость у алкоголичек более выражена, чем у мужчин»; «Алкоголизм у женщин протекает более злокачественно, чем у мужчин». По моему мнению, это указывает на вторичность дискурса относительно алкоголизма вообще — в котором уже определены стадия, клиническая картина, закономерности течения и т. д. — той схеме, с которой подходили для «вычленения» алкоголизма у мужчин по отношению к дискурсу о женском алкоголизме. Акцент ставится на отличиях, которые в данном случае смещаются в сторону катастрофичности и утяжеления.

Интересно отметить то, что в дальнейшем литература по данному вопросу неоднократно возвращается к теме «более» или «менее», находя все новые доводы в пользу своих теорий. «Вопрошающий субъект вопрошает в соответствии с определенной решеткой исследования», и в данном случае такой «решеткой» является модель алкоголизма мужского.

Таким образом, дискурс женского алкоголизма вторичен по отношению к «нормативной» модели алкогольной зависимости, обозначающей эту проблему у мужчин. Схема, применяемая к данной проблеме у мужчин, перестает работать при попытке применения ее к женщинам. При конструировании модели женского алкоголизма акцент ставится на отличиях, которые в данном случае смещаются в сторону катастрофичности и утяжеления.

<...>

Субъекты, воспроизводящиеся в дискурсе: женщина, мужчина, и взгляд врача, который отражается и материализуется в литературных источниках. Женщина, помещенная в контекст психиатрического, наркологического дискурсов, объективирована, молчалива. Ее слова могут приводиться лишь в качестве доказательства патологичности ее опыта (например, описание галлюцинаций). В качестве наказания выступает патологизация. В судебном дискурсе она может быть наказана уголовно и административно за нарушение порядка — лишением свободы или «лечебно-профилактической» работой. В социальном обозначается ее роль как матери и трудящейся и, соответственно, как наказание, — увольнение, лишение родительских прав. Чтение статей оставляет у меня тягостное впечатление. И дело даже не в том, что они немногочисленны, малоизученны, на что сетуют авторы статей. Авторы этих статей, пытаясь обратится к женскому опыту, встраивают его в существующую модель, и в основном воспроизводят традиционный медико-психиатрический дискурс со всеми присущими ему чертами (выстраивание нормы / патологии, авторитарность, биологизация, стремление классифицировать и структурировать многогранность жизни, основанные на властном, «мужском» взгляде). Отсутствует адекватный альтернативный «язык», применимый к данной тематике.

<...>

Характерным для языка СМИ является употребление термина «алкоголичка», хотя в наркологическом дискурсе от него официально отказались. Употребление алкоголя в больших количествах обозначается как поведение, неприемлемое для женщины, что проявляется в отрицаниях: «каждая десятая "квасит" совсем не по-женски».

Для обозначения зависимой от алкоголя женщины, имеющей детей, применяется слово «мамаша», зависимые называются «опустившимися», часто употребляется слово «дамы», которое в данном контексте имеет иронический оттенок. Зависимые от алкоголя женщины рассматриваются как источник демографической опасности и опасности «для всего нашего будущего»: с ними связывается снижение рождаемости или чрезмерная рождаемость среди них.

Таким образом, субъекты, представленные в статье — мужчины, женщины, дети, эксперты и «мы» — общество, власть, представленная участковым. Женщины в норме должны рожать детей и заботиться о них, заботиться о семье и семейном очаге. Мужчины в текстах выступают как «эталон» для сравнения по вопросам, связанным с алкоголизмом, причем и алкоголизм, и простое употребление алкоголя оказывается приемлемым и обычным для мужчин и совершенно недопустимым для женщин. Дети выступают в роли жертв, которых необходимо защищать, а также они символизируют будущее и надежды на него.

<...>

Медиа-дискурс не только формирует образ «алкоголички» и определяет нормы пития, различные для мужчин и женщин, он также поддерживает гендерную стратификацию общества и закрепление роли женщины как матери, жены, хранительницы семьи, обращаясь к «природным» качествам и предназначению женщины. Употребление женщинами алкоголя описывается как опасность для будущего и настоящего. Женщина, зависимая от алкоголя, выделяется из «нормальных» членов общества, которые, соответственно, наделяются правом регулировать ее жизнь.

«Алкоголизм» в современном его варианте существует на стыке медицины (психиатрии) и судебной системы. При этом обнажается регулятивная, контролирующая функция медицины. Обращаясь к вопросу употребления алкоголя женщинами, медицина «добавляет» физиологическую информацию, существующую для женщин к модели алкоголизма, построенной для мужчин. Проблема женского алкоголизма при дифференциации от мужского рассматривается как более тяжелая, злокачественная. При этом если образ «мужчины-алкоголика» выстраивается в некотором роде как маргинала по отношению обществу, можно говорить о тройной депривации «зависимой женщины»: как алкоголика; как женщины (например, сексуальная эксплуатация женщины с последующим ее осуждением, акцентирование на материнских функциях); как нарушительница гендерного канона, а значит, и устоев общества.

Нарушение норм создает тревогу и необходимость наказать. Наказание происходит путем исключения из категории нормальных, патологизации, порицания и осуждения в случае попадания в медико-психиатрический дискурс и принудительного труда и ограничения свободы — в судебный. Судебный и психиатрический дискурс становятся взаимосвязанными, и, в соответствии с идеей М. Фуко, служат реализации власти, надзора и контроля, производя при этом «зависимую от алкоголя женщину» и различные ее категории. Попытка встраивания женского опыта в дискурс заканчивается «перетеканием» психиатрии в наркологию и наоборот, без необходимого обновления языка. Еще в более ярких формах эта патологизация воспроизводится в СМИ, где «алкоголичка» рассматривается как угроза для настоящего и будущего общества.


Жук Алена Николаевна
Производство женского алкоголизма в медико психиатрическом дискурсе

Антипсихиатрия (моё отношение)

Я рассматриваю антипсихиатрический дискурс не как обязательный отказ от какой бы то ни было психиатрической помощи, но как переконцептуализацию данной системы и данного дискурса в более гуманистическую сторону.

Я вижу опасность в том, что люди определяют себя и других через категорию «адекватности» как некоторую заведомо установленную истину, хотя сама эта категория относится к проблематичным эпистемологическим пресуппозициям. И во многом ею, как и категорией некоторого «психического здоровья», нередко манипулируют в общественном поле различные системы и институции — от работодателей и политиков до экспертов, создающих и поддерживающих данную парадигму. Из-за этого убивается гуманистический ракурс, с позиции которого можно смотреть на вопрос психического здоровья не как на вопрос неадекватности или поломки человека, но как на совокупность различных, в том числе защитных, реакций, которые помогают человеку тем или иным способом пережить проблему либо сохранить свою самость, даже если это психотический опыт. Иногда свою самость пытаются сохранить парадоксальными и радикальными способами, как в некоторых случаях суицидального поведения в том числе.

Я скорее за то, чтобы смотреть на проблематику в психике человека как на особый феноменологический опыт каждого индивида и уже исходя из этого давать человеку право информированно и осознанно принимать те или иные виды помощи — медикаментозные, физиотерапевтические или психотерапевтические — либо осознанно отказываться от них.

Также я думаю, что многие жизненные ситуации и реакции на них могут быть проанализированы и отрефлексированы через призму различных философских подходов и, самое главное, через позицию человеколюбия и принятия: в диалоге, в узнавании другого опыта, в идентификации через свидетельствование определённого опыта и личностного склада, в их легализации и валидации.

Таким образом, антипсихиатрический дискурс — это дискурс, созданный для того, чтобы перейти от категорий дегуманизирующих к категориям, наоборот, гуманизирующим; от концепта поломки человека — к концепту определённой защиты человека через его специфическую реакцию; от концепта приёма препаратов как определённой жизненной обязанности — к приёму препаратов потому, что в непростой для человека период они могут вводить его в изменённое состояние сознания в нужную для него сторону (если это действительно так работает для конкретного пациента, так как те же субъективные побочные эффекты нередко игнорируются врачами).

И если для этого требуется несколько громкое название, необходимое для антитезисности и переконцептуализации, то я не побоюсь применить слово «антипсихиатрия». Хотя оно не означает автоматического отказа от каких бы то ни было методов помощи — медицинских или немедицинских: психологии, психотерапии, философии, каких-то анонимных сообществ.

Я лишь хочу призвать к развитию диалогического пространства и пространства свободной беседы, в которых любой личности будет всяко проще переживать свои сложности благодаря увиденности и некоторому единению. Также это касается и того, чтобы рассматривать и защищать людей с точки зрения закона в равной степени: как от клинического произвола, игнорирования проблем человека или его дискриминации в обществе из-за наличия у него диагноза, так и, наоборот, в случаях, когда беззаконие, совершённое кем-то с диагнозом, не может быть подвергнуто санкциям на равных условиях со всеми из-за юридических особенностей, а также в случаях собственно спекуляции диагнозом — и в юридическом поле, и в быту. Из-за этого некоторые люди вокруг тоже могут подвергаться опасности, хотя подобные случаи крайне редки (подавляющее большинство преступлений совершается людьми, признанными вменяемыми на момент совершения преступления), а сами эти случаи могут становиться основанием для стигматизации всех людей, страдающих определённым, считающимся нестандартным в обществе образом.

Также я за то, чтобы искать личный язык для концептуализации своего опыта без его патологизации, а через богатый культурно-исторический и личный биографический контекст, вместо того чтобы применять примитивизирующие формулы к сложному и многогранному процессу проживания нашей формы бытийности и сложных социальных взаимоотношений — как на уровне близких отношений и малых структур в виде семьи и личного окружения, так и на уровне огромных институций, в том числе государственности.

#однафеминисткасказала

Давайте подставим вторичные выгоды в следующее предложение:

«Вторичные выгоды узников концлагеря! Их кормили иногда, и газ включали не всем, некоторым давали помыться!»

Ну это же дико звучит? Потому это и есть дико! А ещё вторичные выгоды есть у слона на привязи в цирке — во-первых, его кормят! А во-вторых, он же знаменит благодаря этому дрессировщику — столько людей ходят на представление посмотреть! Сейчас пошевелим мозгами и до третичных выгод дойдём! Третичная выгода в том, что у слона есть хозяин! Не всем слонам так повезло! А какая же тогда первичная выгода? Конечно, вот она первичная выгода: его не убили на бивни! ("А мог бы и ножичком!")

Если вам говорят «ну её насилуют за деньги» в контексте «да она выгодополучательница», а то и «да вообще мужик там жертва — вытрясла из него за пять минут делов такие деньжищи», то вас уводят от темы и подменяют понятия.

Например, кормить и одевать своего ребёнка — это обязанность родителя. Это не «вторичные выгоды» ребёнка. Если я завела цветок и поливаю его — это не вторичные выгоды цветка. А то, что я цветок не выкинула в окно — это, наверное, первичные выгоды))

И я не согласна с тем, что это подачка. Это даже так не называется. Когда рабовладельцы кормят рабов, они не подачки дают, они преследуют свои выгоды: не корми рабов — они все передохнут, без рабсилы останешься. Когда раба кормят и бьют не до смерти, а так, до полусмерти — это не выгода, не привилегия, не подачка, не заработок, не оплата — это исключительно эксплуатация, использование.

Всё, что получает жертва, не направлено на неё саму, это направлено лишь на поддержание состояния, при котором эксплуататор сможет извлекать выгоду, а поэтому говорить об этом в разрезе субъектности жертвы не имеет смысла. Эта транзакция происходит между эксплуататором и выгодами, на которые он рассчитывает таким образом, соответственно, рассматривать жертву как участницу сделки неправильно и невозможно.

Интересно, что исследования на животных, проведенные самими фармацевтическими компаниями, наводят на мысль о такой же канцерогенной опасности. В то время как данные от фармацевтических компаний, представленные на сайте Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, не дают ясной картины, все же, по-видимому, более высокий уровень заболеваемости раком отмечался у крыс и мышей, получавших дозы обычных снотворных препаратов.

Доказывают ли результаты этих исследований, что снотворное вызывает рак? Нет. По крайней мере, не снотворное само по себе. Есть также и другие варианты объяснений. К примеру, возможно, что именно плохой сон, от которого страдали эти люди до того, как начали употреблять снотворное, а не сами лекарства, провоцировал проблемы со здоровьем. Более того, чем сильнее нарушался сон человека, тем больше снотворного он, возможно, принимал, и выявлялась зависимость смертности и заболеваемости раком от доз снотворного, что отмечали Крипке и другие исследователи.

Но столь же велика вероятность, что снотворное все-таки действительно вызывает смерть и рак. Чтобы получить окончательный ответ, необходимо провести специальное клиническое испытание, сфокусированное именно на этих вопросах. Ирония заключается в том, что вряд ли такое исследование возможно, поскольку комитет этики может посчитать слишком высокими и без того очевидные риски смертности и заболеваемости раком. Возможно, фармацевтическим компаниям следует сделать более прозрачными имеющиеся доказательства и риски, связанные с применением снотворных препаратов?

К сожалению, фармацевтические гиганты могут быть непреклонными в том, что касается исправления уже имеющихся критериев и показаний, когда лекарство одобрено после проверки основных параметров безопасности, и уж тем более когда речь идет о заоблачных прибылях. Возьмем, к примеру, «Звездные войны». Самому кассовому фильму всех времен потребовалось более сорока лет, чтобы собрать 3 миллиарда долларов дохода. Производителю новейшего снотворного потребовалось всего двадцать четыре месяца, чтобы получить 4 миллиарда долларов прибыли от продаж, и это без учета черного рынка. Очень крупная сумма, и могу лишь вообразить то влияние, которое крупнейшие фармкомпании оказывают на принятие решений на всех уровнях.

Возможно, самым консервативным и наименее спорным заключением, которое можно вынести по данному вопросу, будет то, что еще никакое исследование не показало, что таблетки снотворного спасают жизни. А разве не в этом состоит цель медицины и медикаментозного лечения? По моему научному, хотя и не врачебному, мнению, существующие свидетельства говорят о необходимости по крайней мере более подробной и открытой информированности любого пациента, который задумался о приеме снотворного. Таким образом люди смогут оценить риск и сделать осознанный выбор. Не повлияла ли, например, полученная сейчас информация на ваше решение начать принимать или продолжать принимать снотворное?


Мэттью Уолкер
Зачем мы спим. Новая наука о сне и сновидениях

Существующие виды снотворных препаратов, отпускаемые по рецепту, оказывают лишь минимальную помощь, но не наносят ли они вреда – возможно, даже смертельного? Многочисленные исследования могут внести свою лепту в этот вопрос, но публика в основном остается в неведении относительно их результатов.

Естественный глубокий сон, как мы узнали раньше, помогает цементировать новые следы памяти в мозге, часть из которых требует активного укрепления связей между синапсами, образующими цепочку памяти. Последние исследования на животных были сфокусированы на том, как вызванный лекарствами сон влияет на эту важную ночную функцию хранения. После периода интенсивного обучения исследователи в Пенсильванском университете давали животным рассчитанную в соответствии с их весом дозу лекарства или плацебо и затем, после сна, изучали в обеих группах изменения в работе мозга.

Как и ожидалось, у животных, получивших плацебо, естественный сон укреплял связи памяти в мозге, сформированные на начальной стадии изучения. А вот сон, вызванный приемом препарата, не только не смог принести такой пользы (несмотря на то что животные спали столько же), но и вызвал 50 %-ный разлад связей клеток мозга, изначально сформированных во время обучения. Таким образом, сон со снотворным стал стирателем памяти, а не скульптором.

Если подобные результаты исследований с участием людей продолжат появляться, то, возможно, фармацевтическим компаниям придется признать: люди, применяющие снотворное, номинально вечером действительно засыпают быстрее, но они должны быть готовы к тому, что после пробуждения у них сохранится меньше воспоминаний о вчерашнем дне. Это вызывает особое беспокойство, учитывая, что средний возраст тех, кто получает рецепт на снотворное, снижается и растет число жалоб на сон у детей и случаи детской бессонницы. Если то, о чем мы говорили выше, верно, то докторам и родителям стоит проявлять бдительность и не поддаваться соблазну выписать рецепт на снотворное. Иначе мозг, в котором вплоть до двадцати лет продолжают налаживаться связи, будет пытаться осуществить и без того сложную задачу нейронного развития и обучения под разрушающим влиянием снотворных препаратов.

Еще более тревожными, чем такие изменения в работе мозга, представляются медицинские воздействия на весь организм, происходящие в результате применения снотворного. Они не являются широко известными, а должны бы. Наиболее дискуссионные и тревожные – это воздействия, отмеченные доктором Даниэлем Крипке из Калифорнийского университета в Сан-Диего. Крипке обнаружил, что у людей, применявших рецептурные препараты для сна, гораздо выше вероятность развития рака, чем у тех, кто их не применял[108]. Следует отметить, что Крипке (как и я) не имеет особой ангажированности по отношению к какой-либо конкретной лекарственной компании, поэтому финансово ничего не выиграет и ничего не потеряет от определения влияния снотворного на здоровье, будь оно положительным или отрицательным.

В начале 2000-х уровень бессонницы сильно увеличился, и выписка рецептов на снотворное поразительно участилась. Это также означало, что появилось гораздо больше информации. Крипке начал изучать эти обширные эпидемиологические базы данных. Он хотел выяснить, существует ли связь между употреблением снотворного и изменением протекания заболевания или риском смерти. Она существует. Вновь и вновь это изучение давало определенное послание: у людей, употребляющих снотворное, вероятность умереть в течение периода исследования (обычно это несколько лет) значительно возрастала, чем у тех, кто его не употреблял, по причинам, которые мы обсудим ниже.

Однако часто затруднительно было провести корректное сравнение с этими ранними базами данных, поскольку не имелось в достаточном количестве ни участников, ни оценочных факторов, которые ученый мог бы контролировать, чтобы определить чистый эффект от применения снотворного. Однако к 2012 году такие данные появились. Крипке и его коллеги провели строго контролируемые сравнения более чем 10 000 пациентов, принимающих снотворное. Он сравнил их с 20 000 тщательно подобранных людей сходного возраста, расы, пола и анамнеза, но не принимавших снотворное. Кроме того, Крипке смог контролировать и многие другие факторы, которые также могли повлиять на смертность, такие как индекс массы тела, занятия спортом, курение и употребление алкоголя. Он рассмотрел вероятность заболеваемости и смерти в пределах временного окна в два с половиной года.

Те, кто принимал снотворное, имели в 4,6 раза больше шансов умереть в течение этого короткого периода, чем те, кто не принимал. Крипке также обнаружил, что риск смерти зависел от частоты употребления снотворного. Интенсивные потребители, принимавшие более 132 таблеток в год, имели в 5,3 раза больше риска умереть в течение изучаемого периода, чем участники в контрольной группе, которые не принимали снотворное.

Более тревожащим был риск смерти для людей, которые принимали снотворное время от времени. Даже самые случайные потребители, которых определяют как принимающих всего лишь 18 таблеток в год, все-таки в 3,6 раза вероятнее могли умереть в какой-то момент в период оцениваемого временного окна, чем те, кто вообще не принимал снотворное. Крипке не единственный ученый, отмечающий такую связь. На данный момент имеется более пятнадцати исследований из разных групп по всему миру, показывающих более высокий уровень смертности среди тех, кто принимает снотворное.

Что же убивало тех, кто принимал снотворное? На этот вопрос ответить труднее на основании имеющихся данных, хотя ясно, что причин много. В стремлении найти ответы команда Крипке и другие независимые группы ученых оценили данные исследований, где рассматривались почти все распространенные снотворные.

Одной частой причиной смерти, по-видимому, становится высокий уровень инфекционных заболеваний. Как уже обсуждалось в предыдущих главах, естественный сон – один из самых мощных активаторов иммунной системы, который помогает предотвращать инфекции. Почему же в таком случае люди, принимающие снотворное, которое предположительно должно улучшить сон, чаще страдают от различных инфекций, притом что прогнозируется прямо противоположное? Возможно, лекарственный сон не оказывает такого же восстановительного воздействия на иммунную систему, как естественный сон.

Это наиболее тревожный факт для пожилых людей, которые гораздо более подвержены инфекциям. Наряду с новорожденными они наиболее иммунологически уязвимые представители нашего общества. Пожилые также чаще всех принимают снотворное, составляя более 50 % людей, которым выдают рецепт на такие лекарства. Принимая во внимание совокупность этих фактов, докторам, возможно, стоило бы пересмотреть частоту выдачи рецептов на снотворное пожилым людям.

Другой причиной смерти, связанной с применением снотворного, является повышенный риск дорожно-транспортных происшествий со смертельным исходом. Это наиболее вероятно связано с вызванным лекарствами некачественным сном и/или ощущением разбитости у некоторых людей на следующий день. Обе эти причины вызывают у человека сонливое состояние за рулем. Больший риск ночного падения был еще одним фактором смертности, особенно у пожилых людей. Дополнительными неблагоприятными последствиями приема снотворного были более высокая частотность сердечных заболеваний и инсультов.

Тут начинается история про онкологию. Более ранние исследования свидетельствовали о взаимосвязи между лекарственным сном и риском смерти от рака, но эти данные не имели хорошо проконтролированных сравнений. Исследование Крипке далеко продвинулось в этом отношении с учетом новейшего лекарства. У людей, принимающих снотворное, вероятность развития рака в течение двух с половиной лет исследования была на 30–40 % выше. Более старые лекарства выявили более сильную связь: у пациентов, принимавших слабые или умеренные дозы, вероятность развития рака повышалась на 60 %. Те же, кто принимал самые большие дозы новейшего снотворного, были еще более уязвимы, и в этих случаях в течение двух с половиной лет исследования вероятность развития рака составляла на 30 % больше.

Никакие старые или самые новые лекарства на легальном или черном рынке не вызывают естественный сон. Поймите меня правильно: никто не утверждает, что вы бодрствуете после того, как приняли прописанное вам снотворное. Но и утверждать, что вы спите естественным сном, было бы столь же неверно.

Более старые снотворные из группы седативно-гипнотических средств были грубыми инструментами. Они скорее успокаивали вас, нежели помогали уснуть. Понятно, что многие люди ошибочно принимают одно за другое. Большинство более современных снотворных на рынке обладают аналогичным эффектом, хотя чуть менее тяжелым седативным воздействием. Снотворные, старые и новые, нацелены на ту же систему в мозге, что и алкоголь, – на рецепторы, которые подавляют возбуждение в клетках мозга – и таким образом являются частью того же общего класса успокоительных лекарств. Снотворные пилюли эффективно отправляют в нокаут более высокие отделы коры головного мозга.

Если вы сравните активность мозговых волн во время естественного глубокого сна с активностью, вызываемой современными снотворными, то качество электрических импульсов во втором случае неполноценно. Электрический тип сна, который продуцируют эти лекарства, испытывает нехватку в самых больших, самых глубоких мозговых волнах[105]. Прибавьте к этому ряд нежелательных побочных эффектов, включая проявляющиеся на следующий день разбитость, забывчивость, неосознанные ночные действия (о которых утром вы в лучшем случае вспомните лишь частично) и замедленную временами реакцию в течение дня, которая влияет на двигательные навыки, такие как вождение.

Этим грешат даже новейшие снотворные на нашем рынке, имеющие менее продолжительное время действия; и эти побочные эффекты запускают порочный круг. Ощущение разбитости во время бодрствования заставляет людей выпивать больше чашек кофе или чая, чтобы подзарядить себя кофеином в течение дня и вечера. Но кофеин, в свою очередь, затрудняет засыпание ночью, усугубляя бессонницу. В результате человек часто принимает ночью дополнительную половинку таблетки или даже целую, чтобы победить кофеин, но это лишь усиливает на следующий день слабость от лекарственного похмелья. Человек потребляет еще больше кофеина и движется вниз по спирали.

Другая весьма неприятная характеристика снотворного – возобновленная бессонница. Когда человек перестает принимать эти лекарства, его сон часто еще сильнее ухудшается, иногда даже становится хуже, чем тот, который заставил его обратиться за помощью к снотворному. Причина возобновляющейся бессонницы – это тип зависимости, при которой мозг меняет свой баланс рецепторов в качестве реакции на повышенную дозу лекарства, пытаясь стать менее чувствительным. Это как своего рода противодействие чужеродному химическому веществу в мозге, известное также как толерантность к лекарственному средству. Но когда действие лекарства заканчивается, происходит процесс отмены, частью которого становится неприятное усиление интенсивности бессонницы.

Нас это не должно удивлять. Большинство отпускаемых по рецепту снотворных относятся к классу лекарств, вызывающих привыкание. Зависимость растет с непрерывным употреблением, а отказ вызывает абстинентный синдром. Разумеется, когда пациент на одну ночь отказывается от снотворного и ужасно спит в результате возобновленной бессонницы, он возвращается к приему лекарства на следующую же ночь. Немногие понимают, что эта ночь тяжелой бессонницы и необходимость вновь начать принимать лекарство частично или полностью вызвана постоянным применением снотворного.

Ирония заключается в том, что многие испытывают лишь легкое улучшение сна от этих лекарств, и польза от их употребления скорее субъективная, чем объективная. Недавно команда ведущих докторов и исследователей изучила все опубликованные до настоящего времени работы, посвященные новейшим разработкам седативных снотворных препаратов, которые принимает большинство людей[106]. Они изучили шестьдесят пять отдельных исследований, в которых использовали лекарство и плацебо и которые охватили почти 4500 человек. В целом участники субъективно ощущали, что они засыпали быстрее и спали крепче с меньшим количеством пробуждений. Но это совсем не то, что показали реальные записи сна. Качество сна участников эксперимента было одинаковым. И плацебо, и снотворное снизили время засыпания (от десяти до тридцати минут), но между ними не было статистической разницы. Другими словами, объективно снотворное не оказывало никакой пользы по сравнению с плацебо.

Суммируя результаты, комиссия заявила, что снотворное оказывало «незначительное улучшение в субъективном и полисомнографическом времени ожидания сна» – то есть во времени, требуемом для засыпания. Комиссия завершила отчет утверждением о том, что эффект от современных лекарственных препаратов для улучшения сна «имеет незначительную и спорную клиническую значимость». Будущие разработки таких лекарств, возможно, будут более качественными, но на данный момент научные данные по рецептурному снотворному позволяют сделать вывод, что оно не помогает вернуться к здоровому крепкому сну тем, кто старается генерировать его самостоятельно.


Мэттью Уолкер
Зачем мы спим. Новая наука о сне и сновидениях

Она с малых лет охотно принимала все знаки внимания мальчиков — от ударов портфелем по спине до записок с приглашением на каток. Все их ухаживания воспринимала как должное. Она словно бы сразу родилась девочкой-женщиной.

Определенная асимметрия в моделях гендерной социализации, описанных авторами школьных повестей, отражала гендерную ситуацию, сложившуюся в советском обществе в период «позднего социализма». Эта асимметрия становится более выраженной, когда речь идет о персонажах-взрослых. За редким исключением (таким, как проза В. Крапивина) взрослые героини, появляющиеся на страницах школьной повести, получают от автора не только описание внешности, но и ее оценку («сильно располнела», «очень женственна», «самой не больше сорока пяти, а принарядится, подгримируется, и того не дашь», «учительницы, блондинка и брюнетка, искусно завитые», «немолодая огрузневшая женщина», характеризуется их семейное положение, часто не являющееся необходимым для развития сюжета и дальнейшего раскрытия образа:

Была она полноватая одинокая женщина лет сорока пяти. Ходила в тренировочных брюках, в пионерском галстуке, что вовсе не требуется от воспитателя, и в старомодных очках без оправы.

или излагаются иные подробности, переключающие повествование в регистр текста, адресованного скорее взрослой аудитории, чем читателю-ребенку или подростку:

У нее слабость к нарядам и косметике, она еще не теряла надежд на любовь и семью. Или хотя бы поклонника, с которым можно бы показаться на каком-нибудь мероприятии в Доме учителя. Сходить в кино не с кем! Год назад старшего инспектора Надежду Романовну оставил муж. Разрыв произошел грубо, скандально. Все роно знало о случившемся. Обсуждали подробности, женщины шумно выражали сочувствие. Стараясь казаться равнодушной, она отвечала, что сама бросила мужа: пьяница, опостылел!

Все знали, что это выдумка, и еще оживленнее шептались, пересудам не было конца

Подобная фиксация на темах, считающихся традиционными и видообразующими для женской литературы в жанре школьной повести характерна не только для авторов-женщин (М. Прилежаевой, Г.Галаховой, А.Драбкиной, Г.Щербаковой), но и для авторов-мужчин. Взрослые герои-мужчины описываются в тексте от автора по иной модели: чаще всего характеризуется их род занятий, социальный статус, во внешности подчеркиваются черты мужественности, суровости или слабости, важным параметром становится оценка агрессивности (насколько взрослый персонаж-мужчина может быть опасен для героя-ребенка) или уязвимости. Упоминание матримониальных обстоятельств не игнорируется, но в большей степени фиксируется на том, что у персонажа есть дети, чем на том, что он является супругом, женихом или возлюбленным.

Более выраженная гендерная поляризация героев-взрослых по сравнении с героями-детьми, возможно, связана с тем, что гендерные роли взрослыми персонажами уже освоены, и, будучи изображены в рамках поэтики школьной повести, они так же, как и «детские типы», представляют собой клишированные образы «женственных женщин» и «мужественных мужчин».


Сергиенко Инна Анатольевна
«Гендерная дидактика»: голос автора в советской школьной повести 1960-х–1980-х гг

Жанровые особенности школьной повести позволяют рассмотреть «гендерную дидактику» авторов наиболее пристально: авторы школьной повести стремятся к фикциональности, узнаваемо воссоздающей школьную повседневность, для чего широко используют разнообразные клише, стереотипы, устоявшиеся сюжетные схемы и образы. Ориентация на максимальную достоверность весьма условна, т. к. авторы ограничены не только предпочтением реалистической манеры письма, но и внутренними и внешними цензурными рамками, представлениями о субъектности читателя-ребенка и т. д. В то же время в своих текстах они концептуализируют расхожие представления, превращая их в художественные клише.

Это касается и бинарной гендерной дихотомии: стереотипными образами советской школьной повести послевоенного периода становятся «неугомонные мальчишки» и «любопытные и надоедливые девчонки» в форме многочисленных модификаций этого клише. Высокий уровень стереотипии изображения «типичных мальчишек» и «типичных девчонок» в школьной повести становится предметом саморефлексии и самоиронии авторов. В одной из своих ранних повестей («Бегство рогатых викингов», 1969) В. Крапивин начинает представление героини с клишированного зачина: «как все нормальные девчонки», продолжая его однако парадоксально-комичным для существующего на тот момент канонического образа «нормальной девочки» утверждением: «Вика гоняла с ребятами футбол, временами дралась, ныряла с полузатопленной баржи...». Однако тут же автор оставляет фигуру субверсии и возвращает героиню в четко очерченные рамки гендерной нормы: «...и никогда не забывала, что она девочка. Довольно часто Вика появлялась во дворе в модном сарафане или платье и вопросительно поглядывала на ребят. Мальчишки понимали девчоночью слабость и сдержанно хвалили обнову»

<...>


Говоря о гендерной норме и границах предписываемых гендер-ных ролей, авторы школьной повести редко прибегают к форме декларативного обращения к читателю от своего имени, как, например, это делает С. Соловейчик в повести «Ватага „Семь ветров"» (1979):

Девочки, если вы хотите, чтобы вас полюбил прекрасный юноша вроде Паши Медведева, не тратьте времени, обучаясь строить глазки. Научитесь вот так же, ни на кого не глядя, поднимать руки и поправлять волосы, — а сияние волос и сияние глаз возникнет само собой, не беспокойтесь насчет сияния.

Только надо твердо знать, что, когда ты поднимаешь руки, поправляешь волосы и устремляешься вверх, кто-то видит тебя и чьи-то глаза слепит это сияние.

Но уж будьте добры, девочки, и отвечать за свои столь легкомысленные поступки!

<...>

Авторские ремарки и комментарии могут быть как нейтрально-констатирующими (например, утверждение о «скрытности», присущей девочкам), так и содержащими определенную оценку тех или иных свойств, высказанную, как в данном случае, при помощи довольно прямолинейной метафоры: «Итак, она стояла у кустов и ждала. Нет, она, конечно, испытывала то волнение, которое испытывает всякая кошка при встрече с мышонком, а всякая девочка при встрече с интересующим ее мальчишкой». В тех случаях, когда от лица автора-повествователя говорится о свойствах, присущих «настоящим» мужчинам и женщинам, также уделяется больше внимания рамкам феминности. Декларируется эссенциалистский взгляд на такие свойства женщин, как сострадательность, интуиция («мгновенное женское чутье»), кокетство, желание привлекать внимание мужчин (мальчиков) и обслуживать их в быту, которые авторы считают врожденными, чье «пробуждение» и означает успешный процесс взросления и гендерной социализации.

Распаленная староста класса, полная решимости прочистить ему мозги, все выложить его родителям, вытащить его в школу, выставить перед учителями, ребятами в самом позорном виде, какой он увидел Лизку в первые минуты, превращалась в жалеющую, понимающую, услышавшую в злобных словах, от которых только бы повернуться и уйти, пронзительно-жалкую человеческую беспомощность, маленькую женщину, способную неожиданно прозреть, простить, отвести беду. Они оба, ошарашенные, молчали, не сводя друг с друга глаз.

Наконец-то обновила бусти, выложила кусочек "Пускай едят Прозак" Хили (приближаемся к середине) и вторую часть третьей главы Бреггина и Коэна "Возможно, ваша проблема - в вашем препарате". Ее положила в открытый доступ, тк там содержится важная информация, в частности, про анозогнозию, которая может возникать при приеме психиатрических препаратов и затрагивать эффекты от них. И традиционно - спасибо огромное всем, кто меня читает и поддерживает. #бусти #эффектыпрепаратов #бреггин_и_коэн

#фонд_хранения_экстренной_контрацепции

Ну и традиционно напоминаю, что мы ведём свою деятельность только за счёт собранных средств.
Оказать поддержку нашей деятельности по защите и обеспечению репродуктивных прав в РФ и помочь работе Фонда хранения экстренной контрацепции вы можете, отправив нам донат.
💳

Карты для донатов Тинькофф 2200700146035307 или 2204310189062964 (Яндекс Банк), Сбербанк: 5381500024564731

А если нет российской карты, то можно поддержать тут.

Всем спасибо за помощь! ♥

Очень прошу, у кого есть такая возможность, желание и доверие к нам, поддержать нас финансово. 💸

Ещё где-то год назад у нас появилась идея проекта помощи с абортным туризмом для тех, у кого самые тяжёлые ситуации и нет возможности самостоятельно выехать в другие регионы (где работают частные клиники с нужной лицензией). Пока ещё этот проект не реализован, нет отдельного бота, всё находится в стадии планирования и разработки. Действительно трудно организовать что-то такое.
Однако уже сейчас к нам периодически обращаются с подобными проблемами.
☔️
За август пришлось помочь уже двум девушкам в крайне сложных ситуациях и сильно на это потратиться (и не исключено, что возникнет и третий кейс за месяц в скором времени).
Естественно, напрямую собирать деньги на прерывание беременности кому-либо мы не можем и не станем (из-за законов РФ). И подпольные аборты мы не проводим, само собой.
Но мы можем просить в целом поддержать нас.
💵
И можем поделиться с кем-то деньгами на билет, чтобы жительница Курска, Петрозаводска или Свердловской области могла повидать Москву, Питер, Челябинск, по городу погулять, мороженое поесть, ну и к врачу на консультацию зайти, если вдруг захочется. 😏

Так что будем чрезвычайно благодарны за ваше доверие и поддержку! ❤️

Если говорить о рынке труда, то ранее главным препятствием на пути к оплачиваемой трудовой деятельности женщин являлась практика пурда, поэтому поначалу женщины искали возможности работать дома. Это стало реальным благодаря распространению среди этой категории населения микрокредитования, которое позволяет женщинам основывать малый бизнес и тем самым повышать уровень своей экономической независимости. Незамужним девушкам из беднейших слоев населения, которых в семье воспринимают как бремя, приходится искать работу и вне дома – на текстильных фабриках. Получение собственного дохода оказывает на их сознание значительное влияние и меняет взгляды на свое место в семье и обществе.

Разрушение патриархальных установок в обществе отражает тенденция предпочтения дочерей (а не сыновей), благодаря чему в стране не распространилась практика селективных абортов, как это произошло в Индии. Соотношение полов при рождении в Бангладеш с 2000-х соответствует среднемировому показателю в 105 мальчиков на 100 девочек. Правда, основным фактором, способствующим росту значимости дочерей для обоих родителей, является исчезновение причин, которые традиционно делали сыновей желаннее. Мальчики в Бангладеш склонны к ранней сепарации от родителей и миграции, из-за чего пожилые люди могут рассчитывать лишь на помощь, в том числе финансовую, от своих дочерей.


Ребрей С.М.
Александрова А.С.
Рецензия на книгу Наилы Кабир «Пересматривая патриархат: гендер, агентность и бангладешский парадокс»

В 2024 г. вышла в свет монография «Пересматривая патриархат: гендер, агентность и бангладешский парадокс» Н. Кабир, профессора Лондонской школы экономики и политических наук, в которой она исследует «бангладешский парадокс», отвечая на вопрос, как более отсталая экономика сумела обогнать страны региона в социальной сфере

В своей новой книге Н. Кабир обращается к предложенной экономистами Ж. Дрезом и А. Сеном концепции «бангладешского парадокса». Суть этой концепции заключается в экономическом «чуде» Бангладеш, обогнавшей в социальной сфере более развитые экономики региона (такие как Индия и Пакистан) в конце ХХ –начале XXI вв. В 1990-х гг. Бангладеш отставала по показателям социального развития от Индии, а в ряде случаев и от Пакистана, но за двадцать лет сумела их догнать, а чаще – перегнать.

Так, Бангладеш стала лидером в борьбе с младенческой смертностью — в 2011 г. она составила 37 на 1000 живорождений, а в Индии и Пакистане — 45 и 69 соответственно. Изменения коснулись и ожидаемой продолжительности жизни населения Бангладеш. В 1990 г. она была меньше, чем в других странах, что особенно ярко видно на примере показателя для женщин – 55 лет против 60 и 61 лет в Индии и Пакистане. К 2011 г. он вырос на 15 лет до 70, обогнав остальные страны, где продолжительность жизни женщин достигла 67 и 66 лет.

<...>

Н. Кабир доказывает, что объяснение «бангладешского парадокса» следует искать не в трансформации институтов общества, как полагали ее предшественники. Она прослеживает вклад женщин и женских организаций в социальное развитие, а также обращает внимание на его специфику – оно сопровождалось расширением возможностей женщин. По целому ряду показателей, таких как доступ женщин к образованию, рынку труда, преодоление бедности, у женщин наблюдаются более высокие темпы роста в сравнении с Индией или Пакистаном. Например, с 1970 г. в Бангладеш доля девочек, обучающихся в начальной школе, увеличилась в 3,5 раза, а в Индии и Пакистане – в 2 и 3 раза. Быстрее чем в Индии в Бангладеш сократилась доля женщин, живущих ниже международной черты бедности. В Пакистане за данный промежуток времени она даже возросла.

<...>

Основной вывод автора относительно причин слома парадигмы патриархального общества в умах людей Бангладеш – растущая агентность женщин. Она называет это их «тихой революцией», на которую женщин, с одной стороны, подталкивает положение крайней бедности, а с другой, наличие новых возможностей. Понятие «агентность» означает способность агента свободно выбирать желаемую цель и способ достижения цели и, наконец, достигать ее. Примером «революции» является противодействие жительниц Бангладеш расширению ортодоксального ислама в стране, прежде всего протестное голосование на выборах против исламистских партий. Исламистские партии начинают вести борьбу с НПО, что вызывает реакцию со стороны когорты наименее обеспеченных женщин, зависящих от программ развития организаций.

Формулирует Кабир и основные изменения положения женщин в трех институтах – семье, образовании и на рынке труда. Она отмечает стремительное падение суммарного коэффициента рождаемости, сопровождающееся ростом человеческого капитала. Этому способствовуют три фактора: распространение у женщин практики планирования семьи, снижение уровня младенческой и детской смертности, становление более инклюзивной системы образования. Ключевую роль в распространении школьного образования среди девочек, возможности для получения которого были предоставлены государством и НПО, играют именно мамы, отправлявшие дочерей на учебу с надеждой дать им лучшую жизнь, чем была у них самих.

Медикализация и коммерциализация душевных болезней представляют собой, по Фишеру, одновременно их деполитизацию. То, что мы считаем своим собственным несчастьем, является на деле общей бедой. Но это труднее всего признать, потому что в депрессии человек как бы заперт в своем «я». Как пишет Бюн-чхоль Хан, депрессия — это боль одиночества, невозможность быть с другим, любить, выйти за пределы своего нарциссического круга. Другое имя для нее — отчуждение. Оставьте меня в покое, мне не нужны ваши советы, мои страдания не сравнятся с вашими. Между тем даже призывы не обесценивать наш депрессивный опыт сформулированы на языке рынка: получается, что опыт имеет цену и подлежит обесцениванию, как и любой товар.

Медикализацию душевных расстройств Фуко называл «психиатрической властью». Сегодня, в противоположность возникшим в 1960–1970-е антипсихиатрическим тенденциям, мы оказались в ее распоряжении. «История безумия» Фуко — такая книга, к которой следовало бы написать продолжение. Раньше лечили принудительно, а теперь мы сами послушно идем к терапевту и едва ли не с гордостью сообщаем, что у нашего биполярного расстройства депрессивный эпизод. Почему мы это делаем? Потому что надо с чем-то отождествить себя — но с чем? С работой, которую не любишь? С родиной, которая пытает и бьет? Вместо этого я отождествляю себя с собой, со своей болью, со своим диагнозом, таким образом пытаясь создать замкнутую тавтологическую структуру А=А, то есть Я=Я.

Преодолеть депрессию на индивидуальном уровне можно только сломав эту замкнутую структуру: забыть о себе, выйти навстречу внешнему, позволить себе быть захваченным чем-то гораздо более значительным и интересным, чем я. «Я» на самом деле вообще не предмет даже, а пустая категория — ничего интересного там нет; все интересное начинается с другого. Вкус хлеба, глоток воздуха — все это больше и важнее, чем я.

Настоящая терапия — это радикализация нашего не-согласия, коллективное действие, совместные практики преодоления отчуждения: не лицемерная принудительная социализация сверху или сбоку, а выход на улицу, борьба за город, за лес, за других людей, оказавшихся в беде. Это такой опыт выхода из себя, который невозможно обесценить, потому что он не индивидуальный, а общий, и он бесценен: наша общая и легко переводимая на любой язык радость от того, что мы смогли — или хотя бы попытались.


Оксана Тимофеева
Это не то