Уравнение оптимизма

— Если вы собираетесь отдать в распоряжение крошечной части людей львиную долю товаров и услуг, вам надо придумать очень хорошую идеологическую систему, которая узаконивает страдание миллионов, — говорит Гейл Дайнс.

Этим занимается порнография. Порнография говорит вам, что материальное неравенство между мужчинами и женщинами совсем не результат экономической системы. В основе лежит биология. И женщины, будучи шлюхами и суками, пригодные только для секса, не заслуживают равенства. Порнография это наш идеологический рупор, легитимирующий материальную систему неравенства. Порнография для патриархата, то же самое, что массмедиа для капитализма.

Для того, чтобы возбуждать легионы скучающих мужчин, создатели порно производят видео с растущим уровнем насилия и унижения. Extreme Associates, специализирующиеся на графических сценах насилия, вместе с JM Productions, заняты производством, приводящим к страданиям женщин. JM Productions — пионеры «агрессивного траханья» или «лицевого траханья» наподобие серий «Gag Factor», в которых у женщин часто возникает рвота. Недавно они начали производить т.н. «swirlies», в которых мужчина опускает голову женщины в туалет после секса и спускает воду. И компания обещает, «Каждая шлюха получит по заслугам. Трахни ее, и спусти воду».

Повторные анальные проникновения приводят к пролапсу толстой кишки. После множественных проникновений со многими мужчинами, женщины вынуждены принимать кучи обезболивающих таблеток, а иногда прибегать к восстановительной анальной и вагинальной хирургии. Участвующие в съемках женщины могут страдать от венерических заболеваний и пост-травматических симптомов (PTSD).

И в то же время, порно-мейнстрим становится вполне приемлемым явлением в обществе — некоторых порно-звезд приглашают на передачи Опры и Говарда Стерна — стриптиз, промискуитет, садо-мазохизм и эксгибиционизм становятся чем-то вроде шика. Порно также задает тон в индустрии красоты и моды. И имеет ужасающие последствия для девушек.

— У женщин в нашем обществе два выбора, — говорит Дайнс. «Либо их трахают, либо они незаметны. Согласие на то, чтобы их трахали, означает согласие на порно-культуру, на то, чтобы выглядеть соблазнительно, уступать тому что пожелает мужчина.


Гэйл Дайнс

Проблемы в отношениях на работе могут, однако, смягчаться солидарностью неформальных социальных сетей, что особенно характерно для южно-европейских обществ с сильной семейной культурой и более слабыми внесемейными связями. Однако в Испании все социальные отношения – как семейные, так и несемейные – переживают упадок и снижение функциональности. Этот процесс начался задолго до ковида, но пандемия его ускорила. Люди реже встречаются с друзьями и родственниками, в меньшей степени рассчитывают на их социальную и эмоциональную поддержку; в целом, чувствуют себя более одинокими.

Таким образом результатами сбоев в сфере культуры являются утрата культурной ориентации и разрушение социальных отношений на рабочем месте или в неформальных связях, что ведет к росту отчуждения между индивидами. Это, в свою очередь, порождает несоответствие между ожиданиями, которые формируются в ходе социализации, и образом жизни, при котором некоторые живут более полной жизнью, чем другие, что может впоследствии проявиться в психопатологиях.

Хотя в этой статье я фокусирую внимание на жизненном мире, я полагаю, что социология должна соединить два уровня общества, в котором система и ее экономические и бюрократическая сферы «должны создавать условия поддержания социально-культурных жизненных миров». Это касается, в том числе, и состояния службы психического здоровья, которая, на самом деле, может облегчить человеческие страдания. И все же в настоящее время индивиды возвращаются в отчужденный и лишенный смысла жизненный мир.

Этот паттерн будет продолжать существовать до тех пор, пока система оценки достоинства не будет расширена так, чтобы большее число людей почувствовало себя значимыми, пока не будут улучшены отношения труда и вознаграждение за работу не будет поощрять вложенные усилия. Отметим, что социальная политика (жилищная и семейная) в целом содействует расширению критериев достоинства, но она является в Испании традиционно слабой. Другими словами, мы видим воспроизводящийся порочный круг, связывающий отчужденный и лишенный смысла жизненный мир с растущей симптоматикой душевных заболеваний.

Будучи социологами, мы можем фокусировать наше внимание на этих процессах и их объяснениях. Однако, даже имея дело с душевным здоровьем и психическими заболеваниями, социологические исследования часто остаются в рамках медицинской социологии. Расширение границ в сторону культурной или экономической социологии могут, на наш взгляд, принести большую пользу знанию и практике. Я призываю интенсифицировать диалог между различными субдисциплинами социологического знания.


Сигита Доблите
Кризис ментального здоровья в Испании: при чем тут социология?

Хотя интервенции в психическое здоровье обычно рассматривается в контексте здравоохранения и потому обречены на то, чтобы быть частью системы, само душевное здоровье является частью жизненного мира и интегрировано в культуру, к которой принадлежит индивид, в социальные отношения и является частью личности. Социология обладает значительным потенциалом для понимания душевного здоровья и страдания. Я считаю, что необходимо обращаться к этим вопросам в социологической перспективе, поскольку мы наблюдаем расстройство культурного воспроизводства и разрушение социальной интеграции. Они проявляются в потере культурной ориентации, отчуждении и, в конечном итоге, приводят к психологическим патологиям. И хотя мои аргументы обращаются к контексту Испании, я полагаю, они найдут отклик и у читателей из других стран.

<...>

Культурные определенности – как публичные (воспроизводящиеся с помощью социальных отношений и институтов), так и личные (воплощенные благодаря социализации), направляют наши ожидания и действия, сохраняя «когерентность знания, достаточного для повседневной практики». Культура, подкрепляемая неолиберализмом, все больше снабжает нас такими сценариями самости, которые подчеркивают конкурентоспособность, материальный успех и потребление, характерные для конкретных жизненных стилей. Определения достойной жизни становятся все более гомогенными и основанными на производительности и потреблении нежели на других критериях социального достоинства.

Поставленные цели считаются достижимыми для всякого, кто готов тяжело трудиться и прилагать усилия в нужном направлении. Это приводит к классификации, разделяющей общество на «победителей», которые, как считается, упорно трудились для достижений целей, и «проигравших», которые, якобы, не прикладывали достаточно усилий в нужном направлении. Однако эти показатели достоинства, на самом деле, доступны далеко не всем, несмотря на усилия. В Испании, граждане, родившиеся в богатых семьях, обладают завидными привилегиями. Как бы вы ни старались, если вы рождены в бедной семье, ваши шансы на успех гораздо ниже, чем у более зажиточных граждан.

Большинство людей проектируют свое будущее на основании инкорпорированных культурных сценариев, опирающихся на идеалы материального успеха. Тем не менее многие испанцы сталкиваются с объективными ограничениями шансов, которые противоречат таким мечтам, и убеждаются в том, что есть счастливчики, которые ведут более легкую жизнь, чем они. Такое расхождение между воплощенными ожиданиями и объективными шансами может привести к кризису культурной ориентации и чувствам грусти, гнева и стыда. Я полагаю, что утрата будущего (или веры в него) напрямую связаны с психологическими страданиями.

Социология обращает внимание не только на материальную депривацию, но и страдания, обусловленные позицией (positional suffering). Так, например, несмотря на сравнительно благоприятную социальную позицию, молодой ученый, не имеющий надежной достойной работы, но которому «обещали» признание и достойную занятость как вознаграждение за годы учебы и приложенные усилия, может испытывать экзистенциальный гнев. Исследования, проведенные в Испании, демонстрируют связь между психическим состоянием и такими характеристиками работы, как осмысленность или ее отсутствие, а также с показателями достойной оплаты.

Институциональные отношения, которые усиливают самостоятельность, достоинство и признание на рабочем месте, улучшают самочувствие сотрудника, усиливая солидарность между членами организации и за ее пределами, поощряя усилия и, таким образом, помогая привести в соответствие объективные шансы и субъективные ожидания. Осмысленная работа способствует социальной интеграции жизненного мира. Однако в Испании существует заметное разрушение таких характеристик работы: в ней не хватает самостоятельности, достоинства, вознаграждения, и работники переживают психологические проблемы (mental distress).

Приведем другой пример. Пандита Рамабай написала несколько работ, посвященных сложному положению женщин в Индии, обусловленному пересечением религиозных, кастовых, экономических структурных условий и колониального господства. Рамабай рассуждала об интимных отношениях между кастами, о присущих им формах эндогамии и ритуализации повседневной жизни и контроле над женщинами. Она выделила механизмы, с помощью которых касты регулировали практики получения приданого, отношения к вдовам и даже инфатицид девочек. Ее работа выявляет гендерные характеристики социальных групп и создания границ.

К концу 19 века Шарлотта Перкинс Гилман была хорошо известна читающей публике. Гилман была членом Американской Социологической Ассоциации; она выступала с критикой викторианского культа материнства и домашней роли женщин. В своих трудах она стремилась историзировать семью и домашний обиход, определяя социальное как плотную паутину отношений между семьей, государством, рынком, формирующую структуру взаимозависимости.

Что касается Марианны Вебер из Германии, то она написала 9 книг и десятки статей, в которых она обращалась к таким темам, как закон, материнство, автономия женщин и патриархатное господство. Марианна сравнивала правовое регулирование брака в разных обществах, следуя методологии исторической социологии. Выступая против подчинённых отношений в браке, она защищала принципы партнерских отношений и полагала, что реформа законодательства является способом гарантирования развития женской индивидуальности.

В этот же период времени южноафриканская мыслительница Олив Шрайдер участвовала в дискуссии о перспективах создания южноафриканской нации. Она подвергала критике колониальные действия Британии на территории Южной Африки и разоблачала империалистические инициативы, эксплуатирующие местное население и природные ресурсы. Шрайнер особенное внимание уделяла анализу противоречий, связанных с формированием государства и его отношениями с народом, территорией, расой и гендером.

И, наконец, в начале 20 века Эрсилия Ногейра Кобра критиковала сексуальную мораль Бразилии и механизмы контроля женского тела. Кобра исследовала как кодексы чести, например, требования добрачной девственности, связаны с отсутствием гражданских прав женщин. Таким образом она показала, как правовой режим воздействует на социальные отношения, а контроль сексуальности является базисом реализации отношений власти.

Луна Рибейро Кампос
Женщины, создающие социальную теорию: за пределами канона

В 1838 году Гарриэт Мартино выступила с требованием создания правил «безопасных обобщений» в отношении обществ. Почти за 60 лет до публикации книги Эмиля Дюркгейма Правила социологического метода Мартино опубликовала трактат How to Observe Morals and Manners [Как наблюдать за нравами и обычаями], посвященный эпистемологическим проблемам производства знания о человеческих существах и их отношениях.

Мартино представляла социальное как сферу переплетения институтов, материальной жизни, символов, чувств, тел и демографических факторов. Как и ее предшественница
Мэри Уолстонкрафт, она была убеждена в том, что домашние моральные правила и политика «на практике неразделимы» и что ученые могут разделять публичную и приватную сферу лишь в аналитических целях. Таким образом Мартино была мыслителем, опирающимся на принцип гендерного основания социальной жизни.

В последующие годы Мартино и другие женщины-теоретики, такие как Флора Тристан, Анна Джулия Купер, Марианна Вебер, Беатрис Поттер Вебб, Джейн Адамс, Шарлотта Перкинс Гилман и Александра Коллонтай были забыты. Участие женщин в общественных дискуссиях и издательском деле в 19 веке за пределами англо-европейского контекста также было забыто, о чем свидетельствуют история индийской писательницы Пандиты Рамабай и южноафриканской писательницы Олив Шрайнер.

Жизненные и профессиональные траектории этих женщин крайне разнообразны. Некоторые из них были глубоко погружены в создание социологии, другие не занимались
этой научной дисциплиной, но их теоретические озарения за пределами канона мы теперь оцениваем как социологические. Несмотря на все различия, история жизни этих женщин показывает, что история социологии не является линейным процессом; она имеет множество источников и представляет большее тематическое и географическое разнообразие, что, как правило, игнорируется в стандартных учебниках.

Процессы институциализации и маскулинизации социологии шли рука об руку. Академические и политические дискуссии, которые обеспечили Карлу Марксу, Эмилю Дюркгейму и Максу Веберу статус классиков, стерли присутствие женщин в конструировании социальных наук и привели к умолчанию неевропейских истоков социологии. В результате множество гендеризованных сфер исследования были маргинализованы, что ограничило наше социологическое воображение. Дороти Смит отметила, что мир повседневности — это проблематика, открытая для социологического исследования. И потому, такие пренебрегаемые темы, как семья, брак, сексуальность и воспроизводство являются не просто аспектами частной сферы, но и материей значимой для социолога.

Поскольку присутствие женщин в классической социологии никогда не было систематически исследовано, картографирование их вклада в развитие науки само по себе
является серьезной задачей. Незнание их работ, нехватка новых изданий и переводов, а также недостаток критических исследований по этому вопросу, подкрепляет нарратив о том, что в 19 веке не было женщин, размышляющих об общественном устройстве. Такое невнимание к вкладу женщин в историю социологии и преподавание этой дисциплины сказывается на определении ключевых понятий, теорий и методов этой сферы научного знания.

Так, например, Флора Тристан, французская мыслительница перуанского происхождения, в первой половине 19 века проанализировала особенности условий семейной жизни
и трудовой деятельности женщин, принадлежащих к рабочему классу. В своем исследовании английского рабочего класса, опубликованном на несколько лет раньше, чем труд Фридриха Энгельса, посвященный этому вопросу, она использовала методологию включенного наблюдения. Более того, она пришла к выводу, что отношения угнетения были не только основаны на правовых механизмах, но и были воплощены в структурах повседневности и в таких институтах, как церковь и семья.

Татьяна Гурко
Представления об институте семьи в различных течениях феминизма

Согласно Кейт Миллет, «семья является главным институтом патриархата». Поскольку семья — это основной источник социализации детей, в ней, согласно Миллет, впервые происходит обучение мальчиков и девочек патриархатной власти и разделению труда по полу. На примере родителей дети обучаются ролям, характеру и статусу, соответствующим их полу. Затем это находит подкрепление среди сверстников, школы, СМИ.

Для радикальных феминисток семья поддерживает патриархат в публичной сфере, а также сама по себе является источником угнетения женщин. Семья далека от сконструированного в патриархатном обществе института, предположительно основанного на взаимной любви и уважении, в котором удовлетворяются эмоциональные, сексуальные и бытовые потребности взрослых партнеров и происходит уход за детьми. Это, по их мнению, социальный институт, в котором эксплуатируется женский труд, может насильственно проявляться мужская сексуальная власть, и где ретранслируются стереотипы гендерных идентичностей и дискриминационные модели поведения.

Некоторые представительницы радикального феминизма (например, Кристин Дельфи) так же, как либеральные феминистки рассматривали любой домашний труд, включая уход за детьми, как не приносящий удовлетворения и способствующий деградации. Но, в отличие от либеральных феминисток, радикалки не считали такое положение вещей просто случайностью, которая может измениться за счет помощи мужа или домашней прислуги. Они доказывали, что мужчины получают преимущества от сложившейся ситуации, как в виде домашнего комфорта, так и путем инвалидизации женщин, которые в силу домашней загруженности не могут конкурировать с ними в сфере политики и оплачиваемой работы. Сопротивление мужей в участии в домашней работе нельзя расценивать, как это делали либеральные феминистки, как удивительное или несправедливое. Это сопротивление и конфликты по поводу того, кому, например, стирать или готовить — это не личные разногласия, а проявление более широкой борьбы за власть.

Некоторые из радикалок видели выход просто в отказе продолжать бытовое обслуживание мужчин и предлагали проживать только в женских домохозяйствах. Другие верили, что мужчин можно заставить помогать, но это не произойдет само собой, а только в результате длительной борьбы. Для многих из них решение виделось не только в отказе от домашней работы, но и в отрицании семьи как таковой, что вело к отрицанию традиционных ценностей и экспериментированию с альтернативными жизненными стилями.

Опыт, однако, показал, что разделение труда по полу происходит и в коммунах так же, как в нуклеарных семьях, «прогрессивные мужчины» могут лишь делать вид, что они уступают феминистским принципам, но на самом деле они слишком много выигрывают от патриархата и поэтому не обращают внимания на женские жалобы. Многие феминистки на своем опыте убедились, что традиции выполнения женщинами домашней работы тяжело преодолеть.

Внимание других авторов привлекла проблема сексуальной эксплуатации в браке. Они утверждали, что патриархат основан преимущественно на мужском насилии и контроле над женской сексуальностью. Выявление фактов домашнего физического и сексуального насилия и сексуального оскорбления (abuse) женщин и детей для многих из них стало основанием рассмотрения семьи как института патриархатного угнетения, в котором многие женщины сталкиваются с мужской властью в ее наиболее грубой и агрессивной форме.

Связь между случаями насилия в семьях и патриархатом как социальной системой стала видна на примере нежелания властей вмешиваться в «частную жизнь», а также того факта, что во многих американских штатах, (так же, как до сих пор и в России) изнасилование в браке не считается преступлением. В 70-х гг. эти идеи были подробно описаны Суламифь Файерстоун. По её утверждению, «любовь, возможно, даже больше, чем рождение детей, — основа женского угнетения». Даже для женщин, которым удалось избежать худших форм мужской агрессии, брак не предоставляет сексуальной или эмоциональной свободы, а увековечивает форму доминирования, замаскированную под любовь.

Итак, капиталистические общества отделяют общественное воспроизводство от экономического производства, связывая первое с женщинами и скрывая его значимость и ценность. Однако, как ни парадоксально, они ставят экономику в прямую зависимость от процессов общественного воспроизводства, ценность которых они отрицают. Эта любопытная последовательность — отделение, зависимость, отрицание — становится постоянным источником нестабильности: с одной стороны, капиталистическое экономическое производство нельзя считать самодостаточным, поскольку оно опирается на общественное воспроизводство, а с другой — его стремление к неограниченному накоплению угрожает дестабилизировать процессы и способности воспроизводства, которые нужны капитализму — и всем нам. Как мы увидим, со временем это ставит под угрозу наличие общественных условий, необходимых для капиталистической экономики.

По сути, здесь проявляется «общественное противоречие», уходящее корнями в глубинную структуру капиталистического общества. Как и экономические противоречия, описываемые марксистами, он усугубляет тенденцию к кризису. Но в этом случае противоречие находится не «внутри» капиталистической экономики, а на границе, которая одновременно разделяет и связывает производство и воспроизводство. Не являясь ни внутриэкономическим, ни внутрисемейным, это противоречие возникает на границе между двумя конструктивными элементами капиталистического общества. Конечно, часто оно сглаживается, а связанная с ним кризисная тенденция исчезает из виду. И так или иначе оно обостряется, когда стремление капитализма к неограниченному накоплению отрывается от своих социальных оснований и оборачивается против них. В таком случае логика экономического производства подавляет логику общественного воспроизводства, дестабилизируя процессы, от которых зависит существование капитализма, — принося в жертву как семейные, так и публичные социальные возможности, необходимые для поддержки процессов накопления в долгосрочной перспективе. Разрушая необходимые условия своего функционирования, накопительная динамика капитализма, по сути, кусает себя за хвост.


Нэнси Фрейзер
Противоречия капитала и заботы

Экономическая подсистема капитализма зависит от процессов общественного воспроизводства, которые идут за ее пределами и создают одно из фоновых условий ее функционирования. К другим фоновым условиям относятся регулирующие функции, осуществляемые государственными органами, и доступность природы как источника «производственных ресурсов» и «клоаки» для отходов производства[3]. Здесь я, однако, сосредоточусь на том, как капиталистическая экономика использует — и даже эксплуатирует — деятельность по поддержанию близких, уходу за ними и взаимодействию с людьми, которая создает и поддерживает общественные связи, но при этом не считает нужным монетизировать эту деятельность и относится к ней так, словно она бесплатна. Называемая «заботой», «эмоциональным трудом» или «субъективацией», эта деятельность формирует людей, или субъектов капитализма, сохраняя понимание их как воплощенных природных существ, но также формируя их как существ социальных, определяя их габитус и культурный этос. Главную роль в этом процессе играет работа по рождению и социализации детей, а также забота о стариках, поддержание домашнего хозяйства, формирование сообществ и сохранение общих смыслов, эмоциональных установок и горизонтов ценностей, которые укрепляют социальную кооперацию. В капиталистических обществах эта деятельность в основном — но не полностью — ведется за пределами рынка: в домах, объединениях соседей, коллективах гражданского общества, неформальных сетях и государственных учреждениях, например в школах, — и лишь относительно небольшая ее часть осуществляется в форме оплачиваемого труда. Неоплачиваемая деятельность в сфере общественного воспроизводства необходима для существования оплачиваемой работы, накопления прибавочной стоимости и функционирования капитализма в целом. Ничто из этого не может существовать без домашнего хозяйства, воспитания детей, школьного образования, заботы о близких и другой деятельности, которая служит для производства новых поколений работников и пополнения существующих, а также для поддержания общественных связей и единства общества. Общественное воспроизводство — непременное фоновое условие экономического производства в капиталистическом обществе[4].

Однако по крайней мере с начала промышленной эпохи капиталистические общества отделили работу в сфере общественного воспроизводства от работы в сфере экономического производства. Связав первую с женщинами, а вторую — с мужчинами, они стали оплачивать «воспроизводственную» деятельность монетой «любви» и «добродетели», а «производственную» — деньгами. Таким образом капиталистические общества заложили институциональный фундамент для новых, современных форм подчинения женщин. Выделив воспроизводительный труд из вселенной человеческой деятельности, где до того за женской работой признавали отдельное место, его определили в новую «семейную сферу» и перестали замечать его общественную значимость. В новом мире, где деньги стали основным носителем власти, неоплачиваемый характер воспроизводительного труда сформировал структуру, в которой те, кто им занимается, оказались в подчинении у тех, чей труд оплачивается деньгами, даже несмотря на то, что неоплачиваемый труд обеспечивает необходимые условия для оплачиваемого труда, — и в то же время пронизан и окутан мистическим ореолом нового, семейного идеала женственности.

#дневник_не_писательницы
Пришла к выводу, что странным образом письмо зависит от чтения. То есть чтобы начать наконец писать, надо снова начать читать. Читать по-настоящему, системно, а не понемногу время от времени и уж точно не для того, чтобы написать статью. Это совсем другой тип чтения, для творческого письма наименее продуктивный.

Растущий интерес крайне правых к фитнесу также привел к появлению «активных клубов» — групп, которые сочетают тренировки по боевым искусствам с экстремистскими идеологиями. Эти клубы привлекают мужчин под видом самообороны, самосовершенствования и расширения прав и возможностей, но часто служат площадкой для подготовки к политическому насилию. Эта связь между фитнесом и крайне правым экстремизмом подчеркивает, как, казалось бы, безобидные онлайн-сообщества
могут привести к радикализации в реальном мире


Паша Даштгард
Оптимизация маскулинности: мужские сети самосовершенствования и поля идеологической борьбы

Одной из наиболее заметных областей, где укоренилась ультраправая идеология, являются онлайн-дискуссии о свиданиях и отношениях. Сообщества «Красной таблетки» (Red Pill), распространенные в «маносфере» — сети онлайн-пространств, посвященных идеологии мужского превосходства, — являются одними из самых доступных мест для мальчиков и мужчин, где они могут найти советы о том, как манипулировать женщинами, как заниматься сексом с наибольшим количеством женщин и как воплотить в жизнь роль сильного, сексуального альфа-самца, которому женщины не могут сопротивляться. Эти форумы, веб-сайты, приложения и платформы рассматривают феминизм и расширение прав и возможностей женщин как прямую угрозу мужчинам. В этих сообществах укрепляются традиционные гендерные роли, а женщины часто изображаются как
манипулирующие, гипергамные (стремящиеся вступить в брак с партнерами более высокого статуса) и лживые. Мужчин, которые разделяют эти убеждения, поощряют к доминированию в отношениях и отрицанию любых форм прогрессивного гендерного равенства. Хотя эти идеи могут первоначально представляться форме советов по свиданиям, они часто служат воротами к более широкой реакционной политике.

Еще одной токсичной подгруппой в маносфере является сообщество «мизогинистических инцелов» (InCel – involuntary celibate - придерживающихся вынужденного целибата). Мизогинистические инцелы считают, что угнетающий феминистский социальный порядок, в котором женщины выбирают исключительно привлекательных и доминирующих мужчин, лишил их надежды на романтические и сексуальные отношения. Многие инцелы винят в своих личных проблемах феминизм, мультикультурализм и другие явления, что питает в них обиду, которая может привести к насилию. Инцелы придерживаются фаталистического биологически детерминированного отношения к обществу, при котором генетика и физические особенности человека либо гарантируют ему успех
в сексуальной, финансовой и социальной сфере, либо обрекают его на жизнь, полную страданий и неудач.
Рост насилия, связанного с инцелами, включая массовые убийства, иллюстрирует реальные последствия этих токсичных идеологий.

Онлайн-пространства, которые, на первый взгляд, предлагают мальчикам и мужчинам советы о том, как хорошо одеваться, накачать шесть кубиков пресса и лучше ухаживать за собой, переполнены нарративами, которые используют неуверенность мужчин и их желание подняться на вершину мнимой маскулинной иерархии.

Looksmaxxing (максимизация внешней мужской привлекательности) — это онлайн-термин, используемый в некоторых интернет-сообществах по самосовершенствованию, который описывает процесс анализа и максимизации своей физической привлекательности с помощью псевдонауки, «альтернативных» методов лечения и различных видов современного мужского супрематизма. Хотя на первый взгляд это может показаться безобидной формой самосовершенствования, многие сообщества looksmaxxing укрепляют угрожающие представления о маскулинности, генетике и социальной иерархии. Эти дискуссии часто пересекаются с евгеническими убеждениями, продвигая идею о том, что только определенные физические черты (читай: белые, англосаксонские) являются желательными, а генетический детерминизм — непреодолимая реальность.

Культура фитнеса также стала отправной точкой для радикализации крайне правых. Многие влиятельные сторонники превосходства мужчин используют фитнес и стремление мужчин к физическому совершенствованию своего тела как способ пропаганды гегемонных идеалов маскулинности. Дискуссии о силе, дисциплине и доминировании иногда противопоставляются индивидуальному моральному упадку, а затем и более широкому общественному упадку, что еще больше усугубляет идеологические разногласия. В некоторых онлайн-пространствах, посвященных фитнесу, неспособность поддерживать стройную и сильную физическую форму рассматривается как моральный провал и неспособность контролировать свои желания.

Цифровые платформы и социальные сети все чаще становятся не толькоканалами привлечения пожертвований, но и средой, где формируется образнуждающегося и конструируется моральная рамка обращения за помощью. Исследование Li и соавторов демонстрирует возможности алгоритмического сопоставления доноров и фандрайзеров на основе предпочтений, характера предыдущих взаимодействий и динамики информа-ционного распространения. Такие механизмы позволяют не только повысить эффективность фандрайзинга, но и тонко настраивать эмоциональные и символические сигналы, сопровождающие запрос на участие. Тем самым усиливается зависимость благотворительного поведения от репрезентацииморального профиля реципиента и вызываемых у донора аффектов.

На этом фоне особую значимость приобретает концепт добродетельной виктимности, описывающий стратегии демонстрации уязвимости в сочетании с сигналами моральной легитимности. В психологии виктимность трактуется как устойчивая личностная установка воспринимать себя жертвой, однако в публичном пространстве она становится инструментом социального позиционирования. Публичное артикулирование страданий, угнетенности или ограничений, совмещенное с подчеркнутой моральной безупречностью, формирует образ «заслуживающего» помощи. Исследователи называют это явление «двойным сигналом добродетельной виктимности», при котором страдание усиливается добродетелью, а добродетель — уязвимостью.

Этот феномен особенно ярко проявляется в медийных форматах, где внимание и ресурсы распределяются не на основе формальных критериев нуждаемости, а в соответствии с эмоциональной выразительностью, символической «правильностью» и воспринимаемой нравственной чистотой жертвы. В западных обществах добродетельная виктимность становится частью институциализированного «культа жертвы», в рамках которого страдание приобретает обменную ценность. Такая виктимность может быть не только спонтанной реакцией, но и инструментально выверенной стратегией получения как материальных, так и символических ресурсов — признания, поддержки, сочувствия, исключений из правил. Ее прагматический характер проявляется в возможности игнорировать общественные нормы ради индивидуальной выгоды, при этом оставаясь в поле морального одобрения.

В настоящем исследовании сохраняется термин «добродетельная виктимность»-не только как отсылка к англоязычной традиции, но и как аналитический инструмент, позволяющий описывать устойчивую стратегию формирования морально легитимного образа жертвы. В исследовании добродетельная виктимность понимается как стратегия публичного самопредставления, при которой субъект (человек или организация) сочетает демонстрацию уязвимости с акцентом на моральную безупречность. Такой образ жертвы вызывает эмпатию, усиливает доверие и способствует привлечению ресурсов. Эта стратегияможет быть как искренней, так и сознательно используемой в фандрайзинге.

Важно различать добродетельную виктимность как внутреннюю установку и как внешнюю коммуникационную тактику, основанную на визуальных, языковых и поведенческих сигналах.


Максименко А.А., Крылова Д.В., Дейнека О. О., Бушуева А.М.
Добродетельная виктимность и грани этичности третьего сектора

Уравнение оптимизма pinned a photo

Внимание.

Этот канал функционирует как архив.

Не как "список книг и текстов, которые необходимо прочитать"
Не как "внесите в список чтения все процитированное и организуйте себе фрустрацию"
Не как "обязательный минимум для чтения и дискуссий"

Это мой склад прочитанного в открытом формате, потому что мне удобно ссылки из основного канала давать.

Читать это все не надо! Разрешаю не читать! Запрещаю фрустрироваться! 😂

Впрочем, я продолжала его искать. Искать слово для самого плохого. Для того, что, в общем-то, не произошло в моем случае, но случись с другой девушкой, могло бы позвать на помощь, разбудить окружающий мир, призвать на выручку конницу. Став взрослой, я поняла, что изнасилование прекрасно справится с этим, но продолжала верить, что должно быть и что-то еще. По-прежнему.

«Посягательство» наводит на мысли о нарушении, не о насилии. Отсюда необходимое уточнение – «половое». Но половое посягательство сразу заставляет подумать о сексе, хотя, по меньшей мере для жертвы, в этом физическом контакте не было ничего от секса, зато явно присутствовали жестокость, доминирование и позор. И тогда слушатель неизбежно задается вопросом – если это было не изнасилование, то что же именно происходило? То есть, когда человек, каким бы добрым и небезразличным к тебе он ни был, слышит выражение «половое посягательство», он начинает гадать или старается не думать о том, какая часть тебя подверглась насилию и каким образом, что ты делала и как далеко это зашло (или ты зашла).

Итак, посягательство. А еще есть «физический контакт», «инцидент», «случай», «нападение», «происшествие», «ситуация», «тот вечер», «в той комнате». Малоизвестный факт о жертвах: по словам, которые ты используешь, спрашивая, что происходило, они понимают, веришь ты им или нет.


Лэйси Кроуфорд
Заставить замолчать. Тайна элитной школы, которую скрывали 30 лет

Все случилось осенью моего первого года в средней школе. Я училась в школе Св. Павла в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир. С тех пор я рассказывала эту историю в тех или иных вариантах десятки раз. Родителям, друзьям, психотерапевтам, бойфрендам, адвокатам и совершенно посторонним людям. Мой рассказ полицейским запротоколирован. Годами я безрезультатно создавала ее беллетризованную версию. Переезжая в новые города, я могла годами не рассказывать об этом вообще.

Это не какая-то необыкновенная история.

Действительно, вполне заурядное дело. Изнасилование в частной школе в Новой Англии. (Частная школа, привилегированная жизнь, привилегированное изнасилование.) Рассказывать о том, что случилось, мне не интересно. Я помню. Всегда помнила.

Мне интересно рассказать об этом так, чтобы лишить это власти надо мной.

Мне нравится думать, что был момент, наверное, сразу после того, как мои кроссовки коснулись песчаного грунта под их окном и я стала свободной, когда я могла ухватить происшедшее за хвост и развернуть прямо перед собой так, чтобы увидеть все по-другому.

В возрасте чуть за двадцать я была у психотерапевта, которая предложила поговорить с ней об этом событии и «больше не возвращаться к рассказам о нем». Предположительно, в моем будущем от этого не должно быть никакого толку, иначе говоря, это изнасилование мне уже не понадобится. Она предлагала оставить прошлое позади. А я все еще вязла в поисках лекарства.

Немного о терминологии. На протяжении очень долгого времени я никак не могла найти правильное название случившегося. Я была чересчур потрясена, чтобы вспомнить слово насиловать, когда умоляла их не заниматься со мной сексом. Хотя избежать я хотела именно изнасилования в самом обычном понимании этого слова. Я воспитывалась в убеждении, что по любым меркам самое серьезное, что может натворить девочка, – это допустить в свое влагалище чей-то пенис. Не занималась же этим Пресвятая Дева Мария. Безусловно, я этого не допустила. Мне и в голову не приходило, что сделали эти двое.

Изнасилование казалось ужасным, и я думала – и хотела так думать, – что на самом деле со мной случилось не это. Я не понимала, что насилие совершили надо мной, а не только над какой-то частью моего тела. Я не понимала, что самоуважение и благополучие девочки не хранятся между ее ног подобно сокровищу, что их могут похитить другими способами. Этот вывод прекрасно совпадал с моим ощущением собственной телесности и особенно с безмолвной, пронизывающей до мозга костей внутренней потребностью забыть обо всем, то и дело дававшей о себе знать в те первые дни. Я даже не знала, как назвать случившееся.

В последующие годы я завидовала однозначности слова изнасилование. Скажи изнасилование, и тебя сразу поймут. Люди понимают цель физического контакта (коитус) и его характер (без обоюдного согласия). А вот у меня определения не было. Я не считала, что изнасилование подходит. И в любом случае я отказалась от этого термина в пользу других, посчитав важным оставить его тем, кто будет рассказывать о насилии над ними.

Через двадцать пять лет детектив из полицейского управления Конкорда прислала мне уголовное законодательство штата Нью-Гэмпшир, действовавшее в 1990 году. События того вечера подпадали под определения «преступное половое посягательство» (потому что мне не было шестнадцати) и «преступное половое посягательство при отягчающих обстоятельствах» (потому что меня удерживали в лежачем положении). Это внесло некоторую ясность, но только некоторую. Я несколько раз перечитала это законодательство. Слово изнасилование в нем никак не фигурировало. Как и во многих других штатах, в законах Нью-Гэмпшира присутствуют только степени тяжести посягательства – нисходящая спираль насилия. Это маркер развития юриспруденции, поскольку изначально термин «изнасилование» применялся только в случае коитуса и только с женщиной.

Определения нормального и здорового поведения будут расширяться по мере того, как психологи будут осознавать, что ряд различных определений могут быть одинаково валидными при разных обстоятельствах. Маркеры, навешиваемые на индивида или его или ее группу, иногда противоречивы. Маргинальное население оказалось более чувствительным к двойным связям, чем другие группы. Двойные связи- это ситуации, в которых индивид сталкивается с двумя противоположными определениями подходящего поведения. Индивид может не быть осведомленным об этих основанных на культуре определениях и, во всяком случае, не иметь достаточно возможностей, чтобы изменить их без какого-либо коллективного действия.

Некоторые белые женщины и мужчины и цветные женщины не имеют больших возможностей определиться или оспаривать противоречия в том, как их определяют другие. Более того, они могут быть подвергнуты конкурирующим определениям как со стороны господствующего общества, так и идеологии своей собственной этнической группы. Так, например, уверенность в себе может быть особенно проблематичной для женщин из групп, которые ценят женскую скромность и/или покорность даже больше, чем это делает господствующая культура. Уверенность в себе может восприниматься ими не только как нефемининная, но также как отказ от традиционных культурных ценностей.

Интегрирование в гендерные исследования других форм идентичности, таких как расовая/этническая, не будет простым. Слишком мало накоплено того, от чего можно было бы оттолкнуться. Прежде всего, нам придется изучать гораздо больше групп женщин. Но действительная проблема для данной области исследований в 2000 году и дальше будет состоять в том, как решить, когда и почему любая данная группа женщин (или мужчин) будет релевантной для ответа на поставленный исследовательский вопрос. Конечно, на эти решения будет также оказывать влияние то, какие внутриполовые и межполовые сравнения будут считаться валидными. Эти вопросы предполагают использование как политических и нравственных, так и научных критериев. Они также требуют обновления теорий и методов. Психологам придется осознать, что некоторые дилеммы не являются полностью разрешимыми и что решения придется постоянно переосмысливать. Это не Ахиллесова пята психологии- это наше достоинство. Уверенность и несомненность возможны только в однородном и не изменяющемся мире.


Рода К. Ангер
Трехстороннее зеркало: психологи, изучающие женщин, глазами феминисток
1997

Кажется, что кризис настоящего времени — это не кризис политический или экономический, а кризис жизненного мира в смысле проблемы топологии, она не прояснена. И кажется, что смотреть нужно именно туда, в это место, но каждый может смотреть из своей дисциплины.


Светлана Адоньева
Расширить прошлое, чтобы увидеть будущее

Когда мы только начали вести интервью в российских деревнях, мы расспрашивали, как строились отношения молодых женщин, когда они вступили в брак. А речь шла, соответственно, о женщинах 1910-го, 1920-го, 1930-го годов рождения, самая старшая моя собеседница была 1899 года рождения, такая глубина. И я из своего опыта как раз считала, что отношения должны быть плохими и вообще все непросто, на что женщины махали руками и говорили: «Ну что ты, милая, а кто же меня всему мог научить?» В течение всего XX века, во всяком случае, до 70-х годов молодая женщина получала свекровь как самого главного патрона, который обеспечивал ей и ее детям выживание. Даже в том случае, если женщины сетовали на своих суровых свекровей, все равно это были те свекрови, которым они были благодарны. Есть правило, которое сохраняется в деревенской России много где: об умерших родителях мужа заботятся жены, то есть невестки. Дочери будут заботиться о могилах родителей своих мужей. Это мы тоже не сразу поняли. Например, я спрашивала: «А где ваши родители похоронены?» А мне отвечали: «Ну, как же, вот на этом кладбище». Приходишь на кладбище — а там похоронены родители мужа. Тут-то и выяснилось, что попечение о мертвых рода — долг старших женщин, пришедших в этот род. Даже если ты не любила свекровь, ты будешь о ней заботиться, собирать поминки, это область твоей ответственности. Возвращаясь к институту мужских родов, свекровь — это главный патрон для женщины, приходящей в чужой род, поэтому их отношения не были конфликтны и потому они были однозначно вертикальны. Никто никогда не думал, что они могут быть равны. Равными они стали благодаря советской партии и правительству и, соответственно, сообщению «Доколе мы будем слушать старших?» Когда женщины, начиная с послевоенного времени в городе, в деревне — сильно позже, стали искать поддержку у своих ровесниц, у профсоюзов, у партии, правительства и так далее, или в своей родительской семье, но не у свекрови и не у мужа.

Я хочу сказать, что горизонтальные связи — дело хорошее, но непонятно, как мы осваиваем вертикальность, что такое в нашем опыте вертикальные отношения, как строится договор подчинения и доминирования. Получается, что они всегда абсолютно вертикальные: есть тот, кто все знает и принимает все решения, а я под ним — и это единственный способ. Это абсолютная вертикальность все того же общества коммунитас, а не сложно организованной структуры, где тут я в паритетности, тут я подчиняюсь, тут я, например, удален, у меня вообще нет связи с тем, кто еще выше в иерархии. В принципе, я как любой человек пребываю в сети таких плотных связей и именно на них учусь подчиняться или подчинять, брать ответственность или давать ответственность. И если у меня в этом месте все хорошо, я знаю, как распределяется ответственность, то взаимодействие довольно легко происходит. Если я понимаю, что я отвечаю за это, ты за это, а ты за это, и договор есть, то жизнь катится. Но сейчас в российском обществе нарушены базовые договоры. Ну, например, дети должны подчиняться родителям или нет? Кому именно они должны подчиняться — матери или отцу, как выстроена семейная иерархия? А бабушкам и дедушкам?

Эти простые вопросы имеют прямое отношение к тому, каким образом мы можем менять ситуацию. Мне кажется, что менять можно, только увидев феномен. Нельзя ничего поменять, пока мы это не увидели. Нужно каким-то образом сместить оптику и сделать фигурой то, что было фоном, и, как мне представляется, необходимо увидеть те ближайшие базовые социальные связи, которые определяют топологию жизненного мира. Не объекты, в нем размещенные, а саму топологию. А топологию мы осваиваем фактически через бессознательные вещи, размещенные в повседневности рождения, первичного взаимодействия, первых опытов подчинения, первых опытов насилия, первых опытов свободы — и дальше ее проверяем на соседе. И если у нас взаимодействие идет, то дальше мы существуем в одном жизненном мире, все нормально, и мы можем действовать в нем. Если не идет, то мы фрустрируем или ломаемся.