Когда мы только начали вести интервью в российских деревнях, мы расспрашивали, как строились отношения молодых женщин, когда они вступили в брак. А речь шла, соответственно, о женщинах 1910-го, 1920-го, 1930-го годов рождения, самая старшая моя собеседница была 1899 года рождения, такая глубина. И я из своего опыта как раз считала, что отношения должны быть плохими и вообще все непросто, на что женщины махали руками и говорили: «Ну что ты, милая, а кто же меня всему мог научить?» В течение всего XX века, во всяком случае, до 70-х годов молодая женщина получала свекровь как самого главного патрона, который обеспечивал ей и ее детям выживание. Даже в том случае, если женщины сетовали на своих суровых свекровей, все равно это были те свекрови, которым они были благодарны. Есть правило, которое сохраняется в деревенской России много где: об умерших родителях мужа заботятся жены, то есть невестки. Дочери будут заботиться о могилах родителей своих мужей. Это мы тоже не сразу поняли. Например, я спрашивала: «А где ваши родители похоронены?» А мне отвечали: «Ну, как же, вот на этом кладбище». Приходишь на кладбище — а там похоронены родители мужа. Тут-то и выяснилось, что попечение о мертвых рода — долг старших женщин, пришедших в этот род. Даже если ты не любила свекровь, ты будешь о ней заботиться, собирать поминки, это область твоей ответственности. Возвращаясь к институту мужских родов, свекровь — это главный патрон для женщины, приходящей в чужой род, поэтому их отношения не были конфликтны и потому они были однозначно вертикальны. Никто никогда не думал, что они могут быть равны. Равными они стали благодаря советской партии и правительству и, соответственно, сообщению «Доколе мы будем слушать старших?» Когда женщины, начиная с послевоенного времени в городе, в деревне — сильно позже, стали искать поддержку у своих ровесниц, у профсоюзов, у партии, правительства и так далее, или в своей родительской семье, но не у свекрови и не у мужа.

Я хочу сказать, что горизонтальные связи — дело хорошее, но непонятно, как мы осваиваем вертикальность, что такое в нашем опыте вертикальные отношения, как строится договор подчинения и доминирования. Получается, что они всегда абсолютно вертикальные: есть тот, кто все знает и принимает все решения, а я под ним — и это единственный способ. Это абсолютная вертикальность все того же общества коммунитас, а не сложно организованной структуры, где тут я в паритетности, тут я подчиняюсь, тут я, например, удален, у меня вообще нет связи с тем, кто еще выше в иерархии. В принципе, я как любой человек пребываю в сети таких плотных связей и именно на них учусь подчиняться или подчинять, брать ответственность или давать ответственность. И если у меня в этом месте все хорошо, я знаю, как распределяется ответственность, то взаимодействие довольно легко происходит. Если я понимаю, что я отвечаю за это, ты за это, а ты за это, и договор есть, то жизнь катится. Но сейчас в российском обществе нарушены базовые договоры. Ну, например, дети должны подчиняться родителям или нет? Кому именно они должны подчиняться — матери или отцу, как выстроена семейная иерархия? А бабушкам и дедушкам?

Эти простые вопросы имеют прямое отношение к тому, каким образом мы можем менять ситуацию. Мне кажется, что менять можно, только увидев феномен. Нельзя ничего поменять, пока мы это не увидели. Нужно каким-то образом сместить оптику и сделать фигурой то, что было фоном, и, как мне представляется, необходимо увидеть те ближайшие базовые социальные связи, которые определяют топологию жизненного мира. Не объекты, в нем размещенные, а саму топологию. А топологию мы осваиваем фактически через бессознательные вещи, размещенные в повседневности рождения, первичного взаимодействия, первых опытов подчинения, первых опытов насилия, первых опытов свободы — и дальше ее проверяем на соседе. И если у нас взаимодействие идет, то дальше мы существуем в одном жизненном мире, все нормально, и мы можем действовать в нем. Если не идет, то мы фрустрируем или ломаемся.