Уравнение оптимизма

Рост стоимости материалов для рукоделия привел к трансформации экономики вязания. Из занятия бережливой хозяйки оно превратилось в досуг, в праздное времяпрепровождение.

Подорожание инструментов и расходных материалов, а также изменение функций домашнего вязания не оказали большого влияния на сами объекты. Женщины по-прежнему вязали вещи для дома и семьи. Иногда они ориентировались на новинки, появляющиеся на рынке. Некоторые рассматривали вязание как источник дохода. Впрочем, лишь немногие из респонденток вязали вещи на продажу. Одна из участниц программы заметила:

«Я не хочу вязать что-либо для других людей, поскольку не думаю, что делаю это достаточно хорошо. Правда я связала несколько вещей, от которых мои друзья были в восторге»

Вышивка имела ограниченную сферу применения: украшала каминные экраны, подушки, пуфы и настенные панно. С вязанием дело обстояло проще: вязаные джемпера находили применение до тех пор, пока члены семьи и друзья соглашались их носить. Кроме того, женщины вязали вещи на подарки или в благотворительных целях – например, детский трикотаж, который жертвовали в местную больницу.

Выбор полезных объектов обусловливался желанием респондентки быть нужной, и наоборот. Одна из женщин, участвовавших в опросе, жаловалась:

«Когда моя младшая дочь начала сама зарабатывать на жизнь, я перестала вязать вещи [для нее]. Не потому, что мне это больше не нравится, – просто она перестала их носить».

Радость творчества, о которой говорит респондентка, по-видимому, исчезает, если ее работу не ценят другие. Однако ситуация меняется, если вещь желанна для адресата. Еще одна участница программы замечала:

«Это одно из тех занятий, в которые вы уходите, погружаетесь на некоторое время; вы не замечаете, что происходит вокруг, вы грезите, представляете себе солнце, море, песок, мир, удовлетворенность, любовь… и вдобавок вы получаете прекрасный свитер, который доставляет другому радость – и который стоит вполовину меньше той цены, которую вы отдали бы за него в магазине».

Казалось бы, удовольствие должно ассоциироваться с самим процессом вязания, но на деле выходит иначе: респонденты чувствуют удовлетворение, только если их досуг полезен семье или находит применение в домашнем хозяйстве. Иными словами, их хобби требует оправдания. Польза так важна, поскольку она придает удовольствию еще один смысл: в обмен на труд женщина получает признательность, благодарность, любовь и подтверждение своего статуса в семье. Вязание становится способом формирования идентичности личности как части группы, семьи, сообщества и иной, более крупной общности.

Может показаться, что это неплохо. Между тем социологи, работающие в рамках феминистической теории, исследовали распределение домашнего труда между членами семьи и пришли к выводу, что неравноправие, царящее в обществе, воспроизводится и дома. Женщины выполняют здесь бо́льшую часть работы, обслуживая других (занимаются уборкой дома, приготовлением еды, покупками, рукоделием и т. п.), тогда как мужчины отвечают лишь за мелкий ремонт и следят за исправностью семейного автомобиля. Иными словами, ведение домашнего хозяйства опирается на традиционные гендерные роли. Аналогичным образом разделение пространства дома рассматривалось как показатель властных отношений: женщины в доме зачастую не имеют собственного рабочего места.

Респондентки вполне это осознавали и жаловались на отсутствие персонального пространства – особенно те, кто увлекался шитьем, для которого требуется много места. Одна из женщин признавалась:

«Мне хотелось бы иметь собственную комнату, где я могла бы спокойно шить (может быть, когда дети уедут из дома, я смогу использовать для этого одну из их спален). Мне бы хотелось иметь возможность разложить шитье и не убирать его каждый раз, когда нужно освободить стол для еды».

Первый опыт моего участия в международных проектах относится к началу 1990-х годов: на фоне кризиса российских научных учреждений появились и новые возможности. Академический рынок стал транснациональным, международные фонды стали поддерживать отдельных российских исследователей и научные учреждения. Появлялись новые исследовательские структуры. С нчала 1990х я сотрудничаю с Центром независимых социологических исследований. Несколько коллег из ИС РАН решили организовать независимый социологический центр, его основателями стали Виктор Воронков и Эдуард Фомин. Сейчас Эдуарда уже нет с нами. Перед руководителями центра встали непростые задачи научного предпринимательства, создания исследовательского учреждения, не встроенного в существующие иерархии образовательных и академических корпораций. Я бы с удовольствием отдавала Центру больше времени, но пришлось сделать выбор. Мне кажется что «яйца должны храниться в разных корзинах», т.е. членам семьи не стоит работать вместе, если только один из них не является полностью исполнителем. Конечно, мы сотрудничаем, и ряд исследований я провожу в ЦНСИ, но принципы – прежде всего.

Надо сказать, что в нашем поколении мы тоже все социологи-самоучки... Представляете второе поколение самоучек, потому что когда я училась, точно так же как и 20 лет до этого социологию не преподавали в вузах, и отцы- основатели советской социологии не имели возможности обучать и создавать школы. Так что значительную роль в моем профессиональном становлении сыграли западные коллеги … Они привозили книжки, выступали с докладами, стимулировали нас к инициативным академическим практикам в виде групп чтения, летних школ и пр. Главным для меня остается то, что в совместных проектах подрывалась рутина видения социального устройства, в том числе гендерного, и коммуникативные поломки (по Гарфинкелю) межкультурной исследовательской коммуникации позволяли нам развивать техники остранения, помогающие понять свое как чужое.


Е.А.Здравомыслова
Моя профессиональная жизнь характеризуется «счастливым браком» гендерных исследований с качественной методологией

Уже более 10 лет я занимаюсь гендерными исследованиями. Это для нашего академического сообщества новое направление, связанное с феминистской теорией с социальным конструированием власти и неравенства в отношениях между группами, определяемыми по категориям пола.

Почему я стала заниматься этим странным гендером? Причин, как всегда, несколько. Для меня важнейшая – академическое любопытство. Кроме того, феминистки, как встреченные мною на Западе, так и приехавшие в Россию исследовательницы, представлялись мне загадочными и непонятными, другими женщинами. Приехав в Россию, они также поражались нашим гендерным нравам, сочетанию формального равенства, женской эмансипации, семейного лидерства женщин с сексизмом, отсутствием домашней ответственности мужчин и символическим патриархатом.

Именно взгляд со стороны заставил меня поставить под сомнение эти вечные культурно заданные и навязчивые до оскомины представления о том, что такое настоящая женственность и настоящая мужественность. Эти культурно обусловленные нормы – гегемонные идеологии, которые кажутся страшно примитивными и основанными на архаических очень традиционных патриархальных представлениях, которые отстают от российских практик, но, тем не менее, устойчиво и с каким-то неизбывным пафосом воспроизводятся. В российском обществе индивиды до сих пор определяются не как личности, а как представители некоторой примордиальной группы, по поводу которой уже сформировались стереотипы. Мы репрезентированы, прежде всего, как представители рода и пола- мужчины и женщины.… И в нашей культуре эти различия самые главные наряду с такими характеристиками, как этничность с ее предписаниями. И эти различия, как правило, понимаются как имеющие социальные последствия – ограничения в возможностях, приписывание жестких границ ролевого поведения, бесконечные моральные суждения – о настоящих или не настоящих м и ж.Пошлость здравого смысла особенно очевидна в гендерной культуре.

В общем, неясность, новизна, неисчерпаемость темы и, конечно, то, что у меня есть коллеги, вместе с которыми я могу работать – я прежде всего хочу здесь назвать Анну Темкину – все это подтолкнуло к занятиям гендерными исследованиями и феминистской теорией. Тут надо было делать все, разделения труда не предвиделось, непаханое поле - исследовательская целина. И мы занимались в 1990е годы всем понемногу: и переводами, и толкованиями новых для нас текстов (т.е. вечным самообразованием и обучением в хорошей компании), и формированием концептуального аппарата нового для России исследовательского направления, и освоением того, как преподавать гендерные исследования (конечно, вместе с другими такими же новаторами), и соотнесением эмпирических исследований с активизмом. Исследовательская работа в этой тематике предполагала множество навыков и, конечно, не без того, чтобы я не осознавала востребованность тематики в международном исследовательском поле.

А вот конкретный сюжет о том, как меня «вынесло» к феминистской тематике. В 1993 году ко мне обратились 4 студентки социологического факультета СПБГУ и попросили факультативно заниматься с ними феминистскими текстами. В то время я делила свое рабочее время между Институтом социологии и ЦНСИ. Мы стали читать Глорию Стейнэм по-английски. Занимались раз в 2-3 недели у меня дома на кухне. Приходилось готовиться. Как правило, я с уважением отношусь к своим и чужим вложенным силам. Такая инициатива очень редкая для российских студенток должна была быть вознаграждена, на мой взгляд. Благодаря Соне Чуйкиной, Тане Бараулиной, Наташе Троян и Кате Герасимовой я стала заниматься гендерными исследованиями всерьез и надолго. 1990е годы это было запоздалое социологическое образование в режиме learning by doing, а также в клубном формате.

Люди, испытывающие сострадание к себе, более склонны:

• быть счастливыми и оптимистично настроенными;

• чувствовать себя удовлетворенными своей жизнью;

• иметь стабильное и безусловное чувство собственного достоинства;

• ценить свое тело и быть довольными им;

• иметь более высокий уровень развития эмоционального интеллекта;

• грамотно управлять своими эмоциями;

• проявлять стойкость при встрече с трудностями;

• быть добросовестными и готовыми брать на себя личную ответственность;

• проявлять целеустремленность и решительность в достижении своих целей;

• концентрироваться на обучении и личностном росте;

• чувствовать себя свободно при социальных контактах;

• строить здоровые отношения с окружающими;

• прощать и смотреть на проблему под разными углами;

• правильно питаться, заниматься спортом и регулярно проходить медицинские осмотры;

• хорошо высыпаться, реже страдать от болезней благодаря здоровой иммунной системе.


Также люди, испытывающие сострадание к себе, менее склонны:

• к неврозам или переживанию сильного стыда;

• к переживанию тревоги, депрессии и стресса;

• к злоупотреблению наркотиками и алкоголем;

• к нарушениям пищевого поведения;

• к посттравматическому стрессовому расстройству;

• к суициду как способу избавления от эмоциональной боли.


Кристин Нефф, Кристофер Гермер
Эмоциональное выгорание. Инструменты, которые помогут зарядиться энергией

Существует множество исследований, посвященных самосостраданию и эмоциональному выгоранию, в которых принимали участие медицинские работники, сотрудники служб экстренного реагирования, учителя, психологи, воспитатели, руководители предприятий, наемные работники, ухаживающие за престарелыми родителями или супругами, а также родители.

Результаты показывают, что люди, имеющие от природы более высокий уровень самосострадания или пытающиеся проявлять большее сочувствие к себе, чувствуют себя лучше. Они ощущают:

• меньшую усталость и истощение от своей работы;

• меньше стресса и перегруженности;

• меньшую подавленность, безнадежность и цинизм;

• бóльшую способность удерживать баланс между работой и личной жизнью;

• бóльшую способность выстраивать границы с другими людьми;

• бóльшую связанность с другими людьми;

• бóльшую способность справляться с рабочими проблемами;

• бóльшую компетентность и эффективность;

• бóльшую удовлетворенность работой, которую они выполняют.

Сочувствие к себе может защитить вас от разрушительного воздействия эмоционального выгорания.

Исследования также показали, что люди, испытывающие большее сострадание к себе, выигрывают в плане общего психического и физического здоровья (см. ниже). Исследования обычно проводятся путем оценки естественного уровня сочувствия к себе с помощью методик самоотчета, таких как Шкала самосострадания (методика измерения сочувствия к себе), и соотнесения баллов с другими результатами или же посредством изучения того, что происходит с теми, кто учится быть более сострадательным к себе, проходя курс обучения (по типу MSC). Результаты, полученные с помощью обоих методов, подтверждают пользу сочувствия к себе.

Пропустила потрясный пост, который в октябре принесла в тг настенька и графики, в этом графике выделены причины госпитализации (внешние), в которых первенство у мужчин — и у женщин. Это не значит, что БОЛЬШЕ ВСЕГО мужчин были госпитализированы из-за падений или аварий на мотоциклах, это значит, что по таким причинам госпитализируют мужчин во много раз чаще, чем женщин. Т.с. "мужские" и "женские" сферы. Это т.н. внешние причины, то есть то, что привело к травме, например.

У автора графика есть еще продолжение, в которой перечислены практически все причины, с возможностью поиска и разбивкой не только по полу, но и по возрастам https://leobenedictus.substack.com/p/that-hospital-admissions-data-in
и без процентов, но с цифрами https://datawrapper.dwcdn.net/4wNUq/4/

В целом конечно очень показательно!

Интеллект в женщине — всегда признак привилегированности: она была вознесена над своим полом, как правило, попечением мужчины, который счел нужным дать ей образование. Имя всевозможным оскорблениям, предназначенным для образованных женщин, легион: так называемые синие чулки — предмет всеобщих насмешек, женщины-интеллектуалки — уродины, иначе все эти идеи были бы им ни к чему; удовольствие от развития ума в женщине — сексуальное извращение. Работы мужчин-литераторов изобилуют язвительными нападками на женщин-интеллектуалок. Интеллект в женщине — злокачественное свойство; он не облагораживает, а уродует ее.

В свою очередь, творческое мышление — это ум в действии; ум, реализуемый в мире. Этому миру не обязательно состоять из рек, гор и равнин; им может быть любая сфера, где мысль имеет влияние. В самой абстрактной философии мысль способна влиять на мир вокруг нее: философия — часть этого мира, иногда она сама — свой собственный самодостаточный микрокосм. Мышление — это действие, как и создание книг, музыки, картин; творческий ум, реализуемый в материальном мире, способен создавать продукт из самого себя.

Однако его потенциал не исчерпывается созданием нового. Он всегда в процессе познания: стремится постигнуть этот мир, требует своего права оставить в нем след. Творческий ум не созерцателен: для этого он слишком честолюбив; практически всегда он заявляет о себе. Он может посвятить себя чистому поиску знания или истины, но и тогда жаждет признания, влияния или власти; это амбициозный ум.

Творческий ум не удовольствуется признанием личности своего носителя; он требует уважения за собственные заслуги, уважения к самому себе. Иногда это уважение можно засвидетельствовать продукту его деятельности; в некоторых случаях — когда ум этот употребляется в нематериальных сферах (например, в ремесле оратора или при выполнении повседневных дел), — эту дань следует отдавать человеку, который проявляет его. Женщинам неуклонно и повсеместно отказывают в уважении, необходимом для поддержания творческого ума: отказывают безжалостно, отказывают жестоко, отказывают по-садистски.


Андреа Дворкин
Женщины правого крыла: Политика одомашненных женщин

Все себялюбивые наклонности, существующие в человечестве, как самообожание, несправедливая заносчивость, проистекают и извлекают свою главнейшую жизненную силу из современных отношений между мужчинами и женщинами.

Какой-нибудь молокосос может быть самым пустым и пошлым или самым невежественным и безмозглым в среде человечества, и посмотрите, как он подрастает с тем убеждением, что без всяких своих заслуг и трудов, только благодаря тому, что его родили мужчиной, он имеет право стать выше всей половины человеческой расы, включая, может быть, и тех лиц, действительное над собою превосходство которых ему приходится испытывать на себе каждый день, каждый час!

Но если бы даже во всем своем поведении он привык повиноваться руководству женщины, все-таки (будь он набитый дурак) женщина думает, что не может быть равною с ним по суждениям и способностям; если же он не глуп – выходит хуже: он видит ее превосходство над собою и думает, что, несмотря на то, он имеет право командовать, тогда как она должна повиноваться.

Какое же действие может произвести подобный урок на его характер? Люди образованных классов очень часто не знают, как глубоко западает он в умы огромного большинства мужчин между воспитанными и, по своим чувствам, порядочными людьми, неравенство прячется как можно далее от дневного света, в особенности же замаскировывается от детей. Мальчиков заставляют так же повиноваться матери, как и отцу; им не позволяют верховодничать над сестрами, которых не только ни в чем не унижают пред ними, но поступают даже наоборот: рыцарское обхождение выставляется как можно казистее, тогда как на заднем плане девочек ждет уготованное для них рабство.

Таким образом в среде высших классов хорошо воспитанные юноши избавляются в течение ранних лет от вредных влияний и принимают их на себя уже в ту пору возмужалости, когда становятся лицом к лицу с действительно существующими фактами. Такие люди не понимают, как рано мальчик, воспитываемый иначе, задается мыслью о своем природном превосходстве над девочкой, как мысль эта растет вместе с его ростом, крепнет вместе с его силой, как она прививается от одного мальчугана к другому, как рано юноша воображает себя выше матери, которую удостаивает снисходительности, но не истинного уважения, наконец, с каким султанским самодовольством он глядит свысока в особенности на ту женщину, которую благоволит соделать спутницей своей жизни.


Джон Стюарт Милль
О подчинении женщины

Терапизм – это то, что я ранее определила как «терапия как образ жизни». Феномен терапизма, как он проявляется среди женщин и в женском сообществе, включает в себя не только обращение к терапии, которая зачастую растягивается на годы, но создание терапевтического контекста из своих отношений с женщинами.

Терапизм – это гипертрофированное внимание к чувствам. По сути, это тирания чувств, где женщины начинают верить, что в их жизни действительно важна только их «психология». И поскольку они сами не понимают, что значит их психология, они подчиняются тем, кто утверждает, знает это – психиатркам, консультанткам или аналитицам. В этом смысле можно сказать, что терапизм поощряет психологическую ипохондрию, в которой женщины являются главными искательницами эмоционального здоровья.

Безусловно, бывают случаи, когда женщины обоснованно ищут помощи в терапевтической обстановке. Я не критикую эту реальную потребность. Однако кажется, что мало кто обращает внимание на то, что терапия становится образом жизни среди женщин. Необходимо задаться вопросом: где заканчивается индивидуальная потребность в совете и поддержке и где начинается тирания чувств? Поразительно, что женщины, которые сетуют на нехватку денег на книги, культурные мероприятия и тому подобное, каким-то образом находят средства на еженедельные сеансы терапии.

Феминистская терапия – процветающий бизнес. Многие феминистские рестораны, книжные магазины, медицинские центры и кредитные кооперативы либо полностью прекратили свою деятельность, либо балансируют на грани финансового выживания. Тем временем феминистская терапия становится все более востребованной. Как минимум, женщинам стоит разобраться, почему это так.

Одна из причин – это высокий приоритет, отводимый раскрытию себя. Раскрытие себя стало прерогативой терапии. Однако этот особый вид раскрытия опирается на механистическую модель: возведение, настройка и починка себя, будто это внешний объект, требующий ремонта. Это такой тип раскрытия, который путает подлинное самовыражение с нескончаемым проявлением интимных чувств. Отказ рассказать всё воспринимается как сдерживание себя, как отрицание внутреннего «я».

В результате женское движение, подобно обществу в целом, быстро превращается в терапевтическое сообщество, где саморазоблачение считается одной из высших добродетелей. Женщины должны всё о себе рассказать и показать. В теле и разуме не может остаться почти ничего загадочного. Таким образом, женщины вовлекаются в масштабный психологический стриптиз, который дробит и эксплуатирует их внутреннюю жизнь. Становится всё труднее потерять работу, здоровье или любимую, не отправившись на терапию по этому поводу.

Безусловно, людини должны иметь возможность освободиться от мучительных чувств, подавляемых эмоций и тягостных испытаний. В определённые моменты женщины могут искать помощь у терапевток. Так же как существует реальная потребность делиться такими чувствами, существует и необходимость защищать их иудерживать в себе. И терапевтический контекст может быть не лучшим местом для такого рода откровений. Подлинное самораскрытие не следует путать с нескончаемыми терапевтическими манифестацией.


Дженис Реймонд
Страсть к подружбе: О философии женской привязанности
Перевод: Алима T. и Тата С.

При этом, если по реакции публики бякер чувствует (а чувствует он тонко), что перегнул палку, он немедленно переводит стрелки на себя: тяжелые обстоятельства, ужасное самочувствие, трагическая история из жизни, связанная с «такими, как вы» - все, что способно выжать слезу. Сообщается это публике: сочувствие должны вызывать не вы, а он. После чего сакрифайс идет прежним ходом.

В какой-то момент вы не выдерживаете творящегося абсурда и говорите: «Прекратите истерику».
Всё.
Бякер победил.
По такому случаю он даже берет паузу для разгона, а потом поворачивается еще не израненным бочком и несется прямо на вас.
Это не расчетливая манипуляция (расчета там вообще мало), это движение души. Сердце жертвы истекает кровью. Она страдает, она убивается, как король Лир над трупом Корделии. Ее муки непритворны.
Вы возмечтаете о троллях и скандалистах обыкновенных – с ними хотя бы все ясно. А тут… Человек взвинчивает себя, доводя до сердечного приступа. Ему по-настоящему плохо, поймите, у него слезы в кулак величиной, у него тахикардия, он икает и пьет капли. Кто его довел? – Конечно вы!
Бякер вызывает массу сочувствия. Да что там, пообещай он немедленно перестать, даже вы, наверное, попросили бы у него прощения. Если б знали, за что.

Наверное, методологически верно было бы в ответ возрыдать, покаяться, обняться и все-все друг другу простить. Но вы как-то не умеете по команде ни взрыдывать, ни тем более обниматься. Аргументы вы тоже исчерпали, поэтому просто стоите и смотрите.
Наконец, в тучах появляется просвет, буря стихает. Солнечный луч озаряет нашу жертву. Кажется, пламя страданий ее очистило и обновило. Поверх головы ненастойчиво светится нимб.
- Знаете что, - говорит она. - Мне Вас просто ЖАЛЬ!
И в самом деле. Вы чувствуете то же самое. Вы стоите вся в пыльце, посрамленная как козни Диавола. Вам себя тоже жаль.
Давя подступающее «ах ты ж ебаный ты нахуй», уходите осмыслять. Напрасное занятие. «Что это было?» так останется для вас вопросом.

Общественный резонанс: вы палач. Вы довели. В 90 случаях из 100 симпатии будут на стороне жертвы – даже если у бякера это не первая ходка. Он прав уже тем, что громче плачет. Даже ваши хорошие знакомые, которые не отпрыгивают и не крестятся при встрече, будут говорить: «Ну что ж ты так, надо было все-таки поаккуратнее…». Что поаккуратнее?! «Ну, человек-то ранимый».
Йопт.


© undel
2010

Бякинг – вид психологической атаки.

Не исключено, что вы с этим сталкивались. И наверняка видели со стороны, но поверьте – со стороны это выглядит и ощущается совершенно иначе. В этом и фишка бякинга.
Но сначала об этимологии.
Помните: «А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк»? От этого бяка и происходит бякинг.
Представьте, что на вас внезапно (о, это всегда внезапно!) налетает бабочка: большая, совершенно неопасная и очень хрупкая. И начинает об вас биться. Она травмирует крылья, обсыпает вас пыльцой, ломается и калечится. То есть бякается об вас до полного изнеможения.
А теперь к жизни.
Бякер (человек, учиняющий над вами бякинг) тоже кажется беззащитным. Более того, наверное, и является беззащитным. У него ранимая, трепетная душа, он глубоко переживает и тонко чувствует. А еще он жертва. И в какой-то тяжелый день он понимает, что он – именно ваша жертва.
Вот тут и случается бякинг.

Повод к нему может быть каким угодно. Не исключено, что вы его так и не узнаете. А если и узнаете, то не поверите. Потому что он будет либо несоизмерим с реакцией, либо его не будет вовсе. Настолько, что потом вы ни за что не сможете адекватно пересказать эту историю.
Просто в какой-то момент в ответ на вашу реплику, даже не адресную, а просто услышанную, или, что там говорить, просто на ваше появление, вы получаете… не знаю, как сказать одним словом – перенасыщенное эмоциями выступление. Полное смысловых лакун, подступающих слез и прерывающегося дыхания.
Неожиданная атака – уже половина успеха. Вы этого не ждали.
Вы – нормальный, вполне себе социальный, в меру воспитанный человек, не настроенный на конфронтацию, особенно на пустом месте. Поэтому первое ощущение – это какое-то недоразумение. Сейчас вы зададите пару вопросов, получите пару ответов, и ситуация рассосется сама собой. Тихо и к взаимной радости.
Ха! Очевидно, вы плохо читали свой гороскоп. Сегодня у вас не день взаимных радостей.
Никакие вопросы «Я не совсем поняла…» – «Как, разве Вы сами не понимаете?!..», никакие «Я не думала…» - «Ах, Вы даже не думали?!», никакие «Да я вообще» - «Да такие, как Вы, вообще!...» ситуацию не спасут.
Бякинг набирает скорость подобно лавине. Если вы в него вступили (бежать! бежать! – но, увы, не всегда возможно), вам из-под него уже не выбраться.

Есть приметы, отличающие бякинг от простого скандала или истерики (потому что с кем не бывает). И первая и главная из них: бякер – звезда этого шоу. Не ситуация, не вы, а он и только он – его чувства, его переживания, обиды и несправедливости, понесенные им в жизни. Все остальное – повод и декорации, обрамляющие выход примы, повод встать под софиты. Вас не услышат – потому что не собираются слушать.

Кратко: человек выбирает вас, чтобы об вас убиться. На миру. Налететь своей пылкой прекрасной душой и израниться. Его цель не переубедить, не выяснить отношения, ни даже оскорбить и унизить оппонента (что бы жертва ни кричала в процессе, этого она не хочет, просто как же удержать боль души!). Главная цель – публично пострадать во всем трагизме и блеске мученичества.
Бякинг – акт общественный. Это не истерика, которая может быть и с глазу на глаз, а то и просто в одиночестве. Примы перед пустым залом не выступают. Для нее всегда нужны вы – жестокое чудовище, она – жертва, а еще публика. Сочувствующая публика. Это важно.
С чего бы ни начиналась песня, бякер неизбежно сведет все к борьбе Добра со Злом. В которой вы – Зло. Вам будет отказано в Совести, Человечности, Представлениях об Элементарной Порядочности и прочих качествах капслоком. Согласитесь, окрыляет, если изначально речь шла, к примеру, о том, открыть ли окно или о знаках препинания. Речения о Высоком вообще характерная черта бякинга.
В какой-то момент вы окажетесь персонификацией врага. Или даже нет - Врага, с которым бякер борется (или, скорее, от которого страдает) всю жизнь. И тогда вы это уже не вы, а «такие, как Вы!». Без обобщений бякинг не обходится. Если вы - не дай бог! – еще и моложе вашей жертвы, пиздец делается окончательным и бесповоротным.

Для полноценного ухода за пожилым больным человеком, важно поддерживать тишину и покой в доме. Так, он постепенно пустеет, а социальные контакты родных редеют:

“К нам перестали приходить гости. У нас раньше компания была, еще со школьных времен, а когда она (мама) стала жить у нас, нет такой свободы, потому что все люди ... нашего возраста и все равно. … к нам приходит кто-то, она выходит в коридор и стоит, ... пытается узнать человека ... все веселятся, и вот проходит пожилая женщина, седая, с кружечкой, это напрягает”
(Раиса, 61 год, ухаживает за матерью 96 лет, Самара).

Дом становится ловушкой, которая ограничивает или исключает как географическую мобильность, так и шансы на смену деятельности и релаксацию. На несколько лет из повседневной жизни практически исключаются командировки, отпуска, досуг, свидания и проч. Находясь дома, дети и внуки не могут в полной мере распоряжаться своим пространством и временем:

“Конечно, я уже связана по рукам и ногам. Я уже не свободна. Не могу вечерами … ходить куда-то… я не могу заниматься своими какими-то … делами личными потому, что время уходит только на то, чтобы прийти домой, приготовить что-то ей, провести какие-то процедуры. И изо дня в день это… без выходных”
(Любовь, 56 лет, ухаживает за матерью, 80 лет, Архангельск).

Так идеология альтруистической заботы входит в конфликт с реальностью, полной раздражений и усталости. Наши информанты признают, что зачастую они уже не способны выстроить равноправных отношений с родителями, личность и коммуникативные способности которых претерпевают сильные изменения в связи с болезнью:

“(Мама) сначала еще слышала, а сейчас практически не слышит, и ... я не могу ей сказать ничего ласкового, потому что я должна ей раз пять это повторить ... Ну, крик, просто крик, он не может быть, по определению, просто добрым. А если я ей говорю: “Ты таблетку пила?”, я повторяю это пять раз, и уже вместо заботы превращается в раздражение”
(Раиса, 61 год, ухаживает за матерью, 96 лет, Самара).

Нагрузка постепенно приводит к эмоциональному выгоранию, физическому измождению и даже обострению заболеваний. В этой связи среда за пределами дома воображается как пространство желания, отдыха и эмансипации в противоположность дому, построенному на эмоциональной дисциплине. Хотя бы временно покинуть дом, дав выход эмоциям, которые нельзя демонстрировать внутри, могут позволить себе лишь те, у кого есть ресурсы для перемены обстановки, материальные (например, дача) или социальные (поддержка родственников):

“Если честно, очень раздражает мама. Я с трудом сдерживаюсь”
(Ольга, 47 лет, ухаживает за родителями, 81 и 83 года, Казань).

Основываясь на своем многомесячном или многолетнем опыте домашнего ухода за пожилыми, некоторые наши собеседники пытаются переосмыслить идеологию межпоколенческих моральных обязательств, определяя ее как устаревшую, потерявшую свою актуальность в урбанизированных обществах. Например, с точки зрения Раисы из Самары, придерживаясь этой идеологии, целые поколения российских горожан оказываются в “коммунальной ловушке” с присущим ей дефицитом приватности и права на частную жизнь:

“Мы все время живем в коммунальных квартирах. Сначала родители, там мы с родителями, потом родители с нами, дети с нами. У нас, я считаю, это в силу нашего менталитета и в силу нашего вообще устройства в стране, этот вопрос неразрешим. А вообще я считаю, что должны быть пансионаты, где могли бы эти люди жить, но не такие пансионаты, как у нас, а достойные, чтобы у человека была своя ... Потому что пока будет это “Я тебя воспитала – ты мне должна”, я считаю, это неправильно, потому что нужно, чтобы достойно все было, чтобы люди могли между собой… сами собой распоряжаться”
(Раиса, 60 лет, ухаживает за матерью, 96 лет, Самара).

Ткач О.А.
«Заботливый дом»: уход за пожилыми родственниками и проблемы совместного проживания

Про женский гнев.
Вынесу отдельным постом важное.

На эту мысль в очередной раз натолкнул пост мужчины об Антуанетте Браун Блэкуэлл и о том, как она справедливо опровергла многочисленные ошибки и подтасовки Дарвина (притом, что за ним стояли институты, а ей даже учиться запрещали). Хороший пост, с нормальным фактажем и честной оценкой.

Но... но. Цитирую: "Она не брала в руки меч. Она взяла в руки карандаш. Она не кричала. Она рассуждала. Она не боролась с Дарвином в гневе. Она боролась с ним с помощью доказательств".

И вот тут я сразу вижу важнейший момент: этот текст - хороший и честный, спору нет - писал мужчина, и это чувствуется.

Потому что сам по себе запрет на женский гнев, идея, что когда статусный мужчина очевидно и критически вредит множеству женщин разом, женщины обязаны реагировать исключительно логически и без эмоций - очень, очень патриархальная идея.
Выделю и подчеркну: злиться на уебка, который намеренно подтасовал научные факты, чтобы подтвердить свои дискриминационные идеи - нормально!

Опровергать логически - нормально и хорошо. Но и заслуженно презирать и ненавидеть - тоже нормально и хорошо. На гнев, агрессию и презрение имеют право все, не только хуеносцы, но женский гнев и женская агрессия под запретом - и это не просто так. Это выгодно мужчинам.

Нас с детства учат в ответ на мужскую агрессию "быть мудрее", "быть хитрее", "решить по-женски", хотя верным решением может быть именно ответить сразу и предельно агрессивно, чтобы неповадно было. Да, именно так зачастую и надо: отвечать агрессией на агрессию и жестко ставить на место. Но патриархальное общество делает все, чтобы девочек с детства так спеленать морально и физически, чтобы и мысли такой в голове не возникало!

Женский гнев - нормален, это естественная и правильная реакция на попытки принижать, дискриминировать и вредить. И, образно говоря (да и не только образно), взять в руки меч - так же правильно, как взять в руки карандаш, а иногда и значительно более оправдано.

Кстати, заметили, что в "Головоломке" условно "мужского пола" - именно гнев? Радость, печаль, брезгливость - условно "девочки", но вот гнев - именно "мужчина" (и достаточно взрослый), и это крайне очевидное послание. Да, нам это впихивают с детства. И нет, это ненормально.

Учите дочерей злиться, испытывать и проявлять гнев. Это самый правильный и верный путь.


Rica Violette

Сьюзен Энгиданос и ее коллеги из Университета Лос-Анжелеса для осмысления особенностей насилия в отношении пожилых групп населения предпочитают понятие «mistreatment» (вместо более распространенного термина «abuse») - на том основании, что это понятие, помимо насильственных действий и жестокого обращения как таковых, включает в себя случаи пренебрежительного, унижающего достоинство и нарушающего любые права поведения по отношению к другому. Сложности в изучении насилия в отношении пожилых (как и любых форм домашнего насилия) связаны с нежеланием участников, включая жертв, «выносить сор из избы», так что подобные эпизоды нередко становятся известны уже как часть криминальной хроники. В некоторых ситуациях достаточно сложно идентифицировать субъекта насилия и его жертву (в частности, в повседневной жизни пожилых супружеских пар насилие может носить обоюдный характер и являться привычным стилем поведения). Кроме того, в такой мультиэтничной стране, как США, взгляды пожилых людей на насилие могут значительно варьироваться.

Поэтому С. Энгиданос и ее соавторы видят свою задачу в изучении специфики восприятия насилия, которая характерна для пожилых представителей разных этнических групп и обусловлена как их индивидуальными особенностями, так и различиями культуры. С этой целью они конкретизировали свое эмпирическое исследование как изучение мультикультурных голосов в рамках социальной перцепции насильственных действий данной возрастной группой. Социологи из Лос-Анжелеса обращают внимание на актуальность просветительской работы социальных и медицинских служб в США, которая направлена на помощь пожилым при распознании ими такого поведения окружающих, которое причиняет им вред. Как показало проведенное исследование, в наибольшей мере в такой помощи нуждаются представители ряда этнических меньшинств, которые в силу культурной специфики терпимее относятся к некоторым проявлениям насилия или вообще не идентифицируют их в качестве таковых.


Якимова Е.В.
Лики насилия в XXI столетии как проблема социологического знания: введение к тематическому разделу

Исследования домашнего насилия, нашедшие отражение в работе британца Джеффа Хёрна, демонстрируют весьма широкий диапазон тем и объектов изучения (гендерное насилие; насилие в отношении женщин; насильственные действия сексуального характера; насилие в сфере интимных отношений; жестокое обращение с детьми и пожилыми родственниками). Этот перечень проявлений жестокости, «скрытой от посторонних глаз», дополняют новые разновидности насилия, порожденные (или видоизмененные) современными коммуникационными технологиями (порнография; виртуальная агрессия; виртуальные угрозы, домогательства и преследования).

На этом фоне становится очевидной необходимость преодоления традиционных (узко эмпирических и психологических) трактовок домашнего насилия и рассмотрения его как укорененного в политических, экономических и культурных контекстах современных обществ. Для этих целей может быть полезен многомерный (интерсекциональный) анализ, характерный для теории и общественной практики феминизма и учитывающий самые разные социальные переменные (разделение труда; солидарность; доступ к ресурсам; социальные сети; власть и авторитет).

Хёрн рассматривает домашнее насилие как один из важнейших аспектов общей проблемы насилия в социологии, подчеркивая в качестве его определяющей характеристики тот факт, что в подавляющем большинстве случаев жертвами домашнего насилия становятся женщины, а виновниками - мужчины. Несмотря на повсеместность данного вида насилия в современных обществах, эта тема пока не стала определяющей в социологии, что само по себе можно расценить как парадокс. Другим парадоксом применительно к этому феномену автор считает сочетание домашнего насилия и интимности. В социологических традициях ХХ в. феномен насилия рассматривался как принадлежащий институциональному и коллективному уровням, а его «домашние» проявления оставались в тени. В рамках Международной социологической ассоциации до сих пор не существует специального исследовательского комитета по насилию, не говоря уже о насилии домашнем, при том что именно оно является одним их самых распространенных типов нарушения прав человека.

Хёрн солидаризируется с феминистским определением домашнего насилия как принудительного поведения, являющегося следствием властной иерархии в интимных отношениях и выражающегося в причинении вреда, угрозах и преследовании. Он считает интимность необходимой составляющей гендерно окрашенных отношений власти. Более того, связь между насилием и интимностью приобретает сегодня транснациональный характер, где также превалирует мужское насилие, провоцируя новые формы жестокости в межличностных отношениях (в рамках межнациональных браков, в контексте современных корпораций и преступных организаций). Обобщая свои рассуждения, Хёрн предлагает рассматривать различные формы насилия, включая его домашние измерения, не в виде континуума, а в качестве кластеров действий. Такой подход предполагает комплексный взгляд на гендерную гегемонию, которая генерирует и поддерживает распространенные и повторяющиеся типы мужских практик, связанных с насилием.

Новые аспекты эмпирического анализа присутствуют в исследованиях, которые касаются специфики насильственных действий в разных возрастных группах - молодежи и подростков (И. Кромер и К. Атцмюллер) и пожилых людей (С. Энгиданос и соавторы). В обоих случаях в центре внимания социологов - восприятие возрастных параметров насилия самими их субъектами и участниками (подростками как соучастниками и / или жертвами насилия со стороны сверстников; людьми пожилого возраста - как свидетелями и / или жертвами жестокого обращения со стороны прочих возрастных групп и общества в целом). Общим для эмпирических исследований специфики возрастных аспектов насилия обоими авторскими коллективами выступает учет гендерных и этнических характеристик респондентов, соответствующих культурных традиций и статуса опрошенных в качестве коренных жителей страны либо мигрантов.

#однафеминисткасказала


О, я вспомнила мое любимое на эту тему. Статья про школьное образование в Омане. Почему, блин, в мусульманской стране (раздельное обучение, учителя только своего пола, девочек запрягают помогать по дому) девочки учатся лучше мальчиков?

Выясняется: девочки понимают, что образование - это единственный их шанс на лучшую жизнь, а у мальчиков и так все зашибись. Учителя страшно оскорблены тем, что им приходится работать на такой непрестижной работе, а учительницы считают, что им повезло, и работают с удовольствием.

Мальчики приходят в вузы (где для них проходной балл ниже) с ощущением, что они короли вселенной, а девочки знают, что их никто не ждет. И вывод: мы мало заботимся о мальчиках! Вся наша система образования устроена так, что она вознаграждает людей, которые усердно занимаются, и поэтому мальчики показывают такие средние успехи в учебе! А они на самом деле не глупые!

Табель-календарь, похожий на головоломку, можно было бы расценить как календарный казус, однако ничего забавного в календарной сумятице не было. Карательные меры, введенные в конце 1930‑х годов на производствах за малейшее нарушение трудовой дисциплины (опоздания и пропуски), предполагали тюремные сроки, так что перепутать рабочий день и ошибиться с выходом на службу было нельзя.


Марина Костюхина
Круглый год. Детская жизнь по календарю

Непростым испытанием для населения стали календарные реформы, которые проводились Советом народных комиссаров в период с 1929 по 1940 год. В 1929 году, названном годом Великого перелома, все предприятия стали переводить на непрерывный цикл работы.

В этой ситуации отпала необходимость в сохранении семидневной недели и воскресений. Год был разделен на 12 месяцев с одинаковым количеством 30 дней, месяцы делились на 6 пятидневных недель с выходными днями на каждый пятый день (5, 10, 15 и т. д.). В году получалось 72 пятидневки общим числом 360 дней, а оставшиеся дни приурочили к советским праздникам. Их число было резко ограничено: 22 января (начало революции 1905 года), 1 и 2 мая (день Интернационала), 7 и 8 ноября (дни Октябрьской революции).

Ситуация осложнялась тем, что все трудоспособное население было разделено на пять социальных групп, каждая из которых начинала пятидневку в разные дни. Это значит, что у каждой из пяти рабочих смен выходной выпадал на разные дни. В ноябре 1931 года Совет народных комиссаров (Совнарком) вынес постановление о переходе на шестидневную рабочую неделю с постоянным выходным на шестой день (6, 12, 18 и т. д.), что означало сокращение количества нерабочих (выходных) дней. Шестидневная неделя применялась в течение девяти лет до 1940 года, после чего была восстановлена семидневная неделя с воскресеньем в качестве выходного дня.

Советский эксперимент с отказом от традиционных недель имел не только экономический, но и политический характер – требовалось добить старый быт с выходными по воскресеньям и религиозный уклад с посещением церкви. Реформаторы этой цели не скрывали, направляя убойную силу календаря на самые привычные для обывателей формы жизни.

Чтобы оценить степень «разумности» отказа от традиционных недель и воскресений, достаточно посмотреть на рабочий табель-календарь 1930 года. Желая помочь трудящимся, у которых заходил ум за разум при определении дня, свободного от работы, издатели покрасили все клеточки в разные цвета и нарисовали памятные значки. В итоге советский производственный табель-календарь превратился в настоящую головоломку. Бодрая надпись на календаре гласит: «Следует запомнить фигуру – обозначение своего выходного дня, и это даст возможность всегда безошибочно определять время очередного отдыха». Воскресенья, чтобы не ассоциировались с религией, были названы выходниками[248]. То есть не день недели, не число и не месяц должны определять трудовой график советского рабочего и служащего, а таинственный значок, нарисованный среди множества других разноцветных закорючек.

Не менее запутанными были страницы отрывных календарей, на которых указывались в качестве актуальной информации: порядковый год от ВОСР, число, порядковый день шестидневки-пятидневки, день недели, но не было указаний на выходные дни (они у всех были разные). Страница из календаря 1939 года могла бы послужить примером логической загадки. «Двадцать третий год великой социалистической революции. Июль 10. Четвертый день шестидневки. Воскресенье». Надо было помнить, что в четвертый день шестидневки, выпадающий на воскресенье, выходного нет, он будет на шестой день шестидневки во вторник. Только на последнем листке отрывного календаря 1939 года было особо оговорено, что этот день рабочий (независимо от шестидневок и воскресений) и никаких послаблений в этот день не будет. Вместо новогоднего поздравления календарь гласил: «Декабрь. 31. Рабочий день. Воскресенье». Рабочим был и день 1 января 1940-го, выпавший на понедельник. Так что новогодней ночи со слушанием боя курантов на Спасской башне и песнями-танцами под баян, так трогательно описанной в рассказе Аркадия Гайдара «Чук и Гек» (1939), у реальных советских людей в 1939 году не было.

<...>

Вообще я согласна с текстом о психотерапии о том, что она может быть супермизогиничной. "Ваша мать должна была вам то, а дала не то".

Во-первых, какая-такая сферическая мать в вакууме имеется ввиду?
Наши мамы из пионерского детства?
Наши бабушки, пережившие голод и войну?
Наши прабабушки, переехавшие в города, чтобы въябывать на заводах и делать по 14 абортов?
Наши прапрабабушки, встававшие кормить скотину в 4 утра, у которых половина детей умирала, а половину они рожали в канаву в поле?

О ком вообще речь? О крошечном проценте дворянства, где женщины были лишены доступа к высшему образованию, и выдавались замуж за мужчин старше их в 2-3 раза, разъезжающих по борделям и проматывающих состояние?

О том, кто никогда не существовал в истории. Вот если бы сейчас мы были сытыми женщинами среднего класса с недвижимостью, безусловным базовым доходом, прошедшие длительную психотерапию, умеющие отсекать токсичных партнёров, с личной недвижимостью и в стране без войны - возможно мы бы и стали такими матерями. Но даже для нас это недостижимо.

Внезапно матери должны стать такой психологически безупречной плацентой, со всеми питательными веществами, на которой строится вся личность человека.

А она не плацента, а нижнее звено в трофической пирамиде. Ниже - только курицы и комары. И претензии если и предъявлять - то к отцам, которые хуй забивали на разделение обязанностей, патриархату, который настаивал на деторождении и ограничивал в карьере, государству, которое считает насилие нормой.

Отлично было бы отстать от матерей. Потому что без них все предыдущие факторы просто уничтожили бы нас как вид.


Леда Гарина