Олег Чирков / Открытый гештальт

Почему работает именно долгосрочная психотерапия?

Мой короткий ответ звучит так: проблемы, в основе которых лежат сложные адаптационные схемы психики, с которыми мы живем десятилетиями, невозможно решить за одну-две встречи.

Чтобы ответить развёрнуто, стоит повнимательнее посмотреть на то, что происходит в терапии.

Для начала я бы заметил, что к психотерапевту приходят обычно уже с нерешаемыми обычной логикой ситуациями, с которыми не получается разобраться просто «включив мозги» или выписав все «за» и «против», чаще даже непонятно, что не так, могут быть лишь смутные ощущения, к которым непонятно как подступаться. Или прикладываешь усилия, а потом снова оказываешься там же, откуда пытался уйти, как будто ходишь по заколдованному кругу. Про клинические случаи отдельный разговор, там и не встаёт вопрос о долгосрочности.

Не давая себе труда и времени исследовать и внимательно разглядеть как устроен внутренний опыт человека, некоторые горе-психологи предлагают универсальные объяснения и рецепты как быстро убрать поверхностные симптомы, но в результате можно получить еще более сложную ситуацию. Например, перестал срываться на близких, но почему-то появились панические атаки. Ушла психосоматика, но почему-то обострились хронические заболевания. Стал более позитивно мыслить, но почему-то накатывает депрессия. Но самое неприятное, что некоторые эффекты могут проявиться лишь спустя время, и разбираться тогда может оказаться еще сложнее.

В основе многих непонятных проблем психологического толка, при должном внимании, можно обнаружить неочевидные дилеммы и конфликты, сформированные ранее как способ адаптации к ситуациям, которые когда-то не получилось решить целостно, то есть прожить и отпустить. Справиться получилось лишь ценой урезания чувствительности. И в результате возникают участки опыта, где мышление, чувства и тело становятся ригидными, реакции ограниченными, а значит проходить через стрессовые ситуации дальше становится труднее или вообще невозможно.

Позже обстоятельства жизни меняются, но такой урезанный способ адаптации остается и это начинает мешать отношениям, самореализации, развитию. Но так как когда-то именно такой способ адаптации помог справиться, а иногда и банально выжить, проблема с которой приходят в терапию, к этому моменту уже стала частью «несущей конструкции» психических и нейробиологических процессов. Теперь это усложняет жизнь, но организм (когнитивно, эмоционально, телесно) будет изощренно сопротивляться встрече с реальностью в этом месте. Поэтому такие случаи и не получается решать простой логикой последовательных действий.

То, что предлагает гештальт-терапия, это расширение осознавания в месте трудного опыта, чтобы человек мог действовать там более спонтанно и устойчиво, и стал свободнее в своём выборе. Место трудного опыта - это где у меня не получается справляться, я не могу там встречаться со своими чувствами и проживать их, мышление и тело становятся менее гибкими и адаптивными. Я пытаюсь быстро проскочить это место, или вообще не допускать даже малейшего приближения туда. Или компенсировать это суррогатами любви извне (так и формируется разного рода зависимое поведение). Но в любом случае я сворачиваю там свой контакт с реальностью, даже когда уже никакой угрозы безопасности нет. В детстве это стало наилучшим из возможных способов удержать важную связь со значимыми взрослыми, так организм в своё время справился, адаптировался к ситуации риска отвержения, но ценой снижения чувствительности или сверхчувствительности. Рационализировать и обесценивать, убегать или слипаться, прятаться или улетать в аффект, всё что угодно, но только не проживать, потому что проживать это как потерю раньше было просто невозможно, не было достаточно ресурсов. Но теперь эта неспособность перерабатывать похожие ситуации психически мешает мне полноценно реализовывать свои потребности и полнокровно жить.

Чтобы добиться расширения осознавания в этом месте важно заметить себя в этой ригидности сегодня.

У горевания мрачноватый имидж, оно и понятно, ведь речь о потерях. Но есть еще такие оттенки горя как светлая печаль, смех сквозь слезы, ожидание «восхода солнца после долгой тёмной ночи души» и даже черный юмор на эту тему. Всё это про горевание; конечно, всему своё время, но в некотором смысле мы обречены на горевание, в разных его оттенках и тональности, им пропитана вся наша жизнь. Грусть не уничтожает радость, они предопределяют друг друга, тем более что обратной стороной потерь является обретение.

Не умея терять и прощаться, мне труднее обретать качественно новое. Захват и количественное наращивание возможно, а вот вызревание, прорастание и обретение нового качества будет скорее затруднено. Нарастить привычное можно и через усилие, а вот для создания качественно нового, будь то состояние, отношения, понимание или ценности, приходится проходить сквозь символическое умирание и рождение вновь. Через отвращение и злость, стыд и грусть, интерес и радость, слезы и смех. И здесь трудно отделять одно от другого. Более того, с опытом мы всё отчётливее замечаем сложнопереплетенную и взаимоопределяющую приходу переживаний.

Кроме оплакивания потерь и рождения нового, горевание помогает взрослеть, принимая разочарование и прохождение сквозь потери как естественную часть жизни. Горевание открывает плоскость неизбежности и учит тому, что жизнь это не столько линейное поступательное продвижение вперед, сколько колебательное движение между полярностями и поиск подходящих такта, ритма, темпа. Мы постоянно балансируем в конфликте потребностей и амбивалентности переживаний, между хаосом и стремлением к порядку, потребностью в близости и одиночеством, поиском смысла и неподконтрольностью жизни.

Горевание помогает осознать иллюзорность ожидания исключительно совершенного мира, полезных законов, заботливых правителей, рациональных людей вокруг. Горевание обнажает тщетность попыток улучшить мир, показывает как в попытках неотступного стремления к идеалам мы порой лишь усиливаем страдания и подталкиваем себя и других к разного рода зависимостям, пытаясь этим в моменте анестезировать боль от встречи с экзистенциальными данностями жизни. Горевание, порой не сразу, постепенно, от потери к потери, помогает примиряться с несовершенством в себе и других, а значит неизбежно учит сочувствовать, а не обвинять; просить, а не требовать; заботиться, а не преследовать.

В конечном счете горевание учит отпускать невозможное, помогает принимать ограничения и тогда искать реальные решения в предлагаемых обстоятельствах, а не ждать идеальные способы оставаться в мире «бесконечных возможностей» и «обьективной истины». Начать жить в субъективном пространстве своих выборов, приветствуя их ограничения и неизбежность конфликтов, но и не отгораживаясь от пользы различий насколько это возможно, в том узком, если смотреть физически, и, одновременно, невообразимо широком и глубоком, темпорально говоря, промежутке времени, который нам доступен, но в любой момент может закончиться. Это и есть обретение жизни. Пока мы живы. Жизнь ведь идет прямо сейчас, другой не будет.

Потери - неизбежная часть жизни, естественная составляющая процесса изменений, вопрос в том, как мы их проходим? - но не в том смысле, что правильно или неправильно, а в том, насколько удается видеть и признавать ценность и ограничения своего индивидуального способа и выбирать то, что откликается в сердце, проходит рациональное осмысление и подходит именно мне, расширяя и углубляя мою субъектность, а не, наоборот, скукоживать себя до чужого экспертного мнения, каким бы популярным, экспертным, признанным оно ни было.

Как неопознаваемый и непроживаемый стыд стоит на пути эмоциональной спонтанности, текучести, а значит и витальности в целом, так и трудность с процессом горевания или застревание в нём часто становятся препятствием для творчества, развития и построения новых отношений. При этом даже в терапевтической среде есть такие представления о том, что такое горевание и как с ним быть, которые порой не помогают, а, наоборот, мешают проходить человеку через потери, разочарования, кризисы.

Вот три наиболее часто встречающиеся, на мой взгляд, мифа о горевании:
1. Есть правильное, единое для всех представление о том, как горевать
2. Горевание - это линейный однонаправленный процесс, всегда имеющий определенные начало, динамику и конец
3. Пока предыдущие потери не отгореваны в полной мере, построение новых отношений невозможно

Но на своем личном опыте, в своей практике я убеждаюсь, что дело обстоит несколько по-иному:
1. Каждый горюет по-своему, нет единого для всех правила как оно должно протекать
2. Динамика горевания сложно предсказуема, нелинейна, неоднонаправленна
3. Горевание может продолжаться в новых отношениях и это нормально, а не свидетельство незакрытых до этого отношений или кризисов

После того, как в 1969 году Элизабет Кюблер-Росс, американский психолог швейцарского происхождения, в своей книге «О смерти и умирании», ставшей популярной, выделила пять стадий (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие), через которые, как она считала, проходят больные после того как узнают о смертельном диагнозе, эту модель стали использовать много где, в том числе и для процесса проживания горя вообще, что не было корректно.

Как часто бывает с популярными теориями, многие психологи начали опираться на эту модель и чем сильнее была их приверженность, тем чаще они не помогали, а как раз усложняли людям проживание их потерь, подгоняя происходящее под выдуманные рамки. Тем самым порой усугубляя процесс сомнения в себе и самообвинения клиентов - усиливая тем самым стыд, который блокировал естественные индивидуальные эмоциональные процессы человека. Постепенно в исследованиях выяснилось, что в работе горя нет четко очерченных этапов, горевание может происходить по-разному, в том числе и волнами, внахлест, хаотично и непредсказуемо, слишком много разных факторов на это может влиять.

В этом смысле ключевым рабочим и работающим методологическим основанием в гештальт-терапии остается феноменологическое исследование, всегда подчеркивающее индивидуальный и полевой характер психологического процесса, а не постановку диагноза или наклеивание ярлыка. Модели могут быть полезны, если видеть в них не панацею и трафарет, а всего лишь временную попытку обобщения опыта, имеющую существенные ограничения. Проходит время и появляется новая модель, которая часто опровергает или существенно меняет и расширяет предыдущую.

Так например, в 1999 году исследователями горя из университета Утрехт (Нидерланды) Маргарет Штребе и Хенком Шат была разработана модель двойного процесса в совладении с тяжелой утратой, где о горевании уже говорится как о динамическом колебательном процессе между полярностями проживания скорби (ориентация на потерю) и деятельного восстановления (ориентация на совладание). То есть горевание, и это особенно заметно в кросскультурных исследованиях, может выражаться совершенно по-разному, в том числе и в виде конкретных дел, которые человек совершает, чтобы быстрее восстановиться.

Еще одно заблуждение, которое часто внушают некоторые психологи - пока ты не отгорюешь предыдущую потерю, ты не сможет построить новые отношения. Но иногда именно новые отношения и помогают заметить, принять и отпустить прошлое. В некотором роде психотерапия такими отношениями часто и становится, но это не значит что именно так обязательно и должно быть. Порой терапия просто помогает осознавать как это происходит в других отношениях, а происходящее в терапевтических отношениях помогает более осознанно с этим обходиться.

«Избежать горя могут только те, кто избе­гает любви. Смысл в том, чтобы чему-то научиться у горя и остать­ся уязвимым для любви»
Джон Брантнер

Мы привыкли думать о горевании только как о сильной реакции на такие серьезные утраты, как смерть или развод. Но горевание яв­ляется естественным психологическим откликом на любую потерю или перемену, это усилие, которое мы совершаем для того, чтобы приспособить наш внутренний мир и отношения к изменившейся реальности.

Грусть, печаль, скорбь — это эмоции, сопровождающие горевание, но если они блокируются, например, как социально неприемлиемые или из идеи о важности счастья и позитивного мышления, человек не только не может в полной мере проживать процесс горевания, но и как следствие - становится менее адаптивным, спонтанным, энергичным.

Ханна Сигал, известный британский психоаналитик, еще на заре своей карьеры, работая с художниками заметила, что причиной их творческого кризиса часто обнаруживалась трудность с переживанием горевания. Это привело Сигал к исследованию корней креативности в депрессивной позиции и развитию психоаналитической теории эстетики, где в центр помещается способность человека горевать.

Если посмотреть шире, то можно сказать, что горевание это важный, необходимый процесс естественного обновления, а значит изменений вообще. Без грусти и её оттенков невозможно ни прощаться с отжившим, ни признавать ценности уходящего, ни бережно относиться к настоящему, ни переплавлять боль в надежду и новые смыслы.

Одной из состовляющих горевания являются и такие базовые эмоции как злость и отвращение. Именно они помогают признавать необходимость изменений и отодвигать, отдаляться от того, что изживает себя, утрачивает важность, начинает отравлять жизнь.

Одной из самых сложных эмоций процесса горевания является вина. С одной стороны это вина за выход из слияния (с другим, привычным укладом жизни, ценностями), но, с другой стороны, ей противостоит экзистенциальная вина, вина за потенциальное предательство подлинности своей жизни ради обыденного и поверхностного сохранения статус-кво.

Распутать этот сложный клубок переживаний и предназначено гореванию, метафорическим символом которого я бы назвал птицу Феникс или Жар-Птицу, которая должна сгореть, чтобы возродиться обновленной. Процесс оплакивания потери и зарождение совершенно нового на пепелище сгоревшего старого и есть горевание.

Не полностью пережитые утраты, другими словами перемены, к которым мы не адаптировались, омрачают нашу жизнь, ос­лабляют нашу энергию и ухудшают нашу способность устанав­ливать отношения. Не будучи в состоянии горевать, мы стано­вимся заложниками старых ценностей, оторванных от реальности мечтаний и токсичных надежд, остаемся за пределами настоящего.

Восстановление и сопровождение процесса горевания в широком смысле слова и является фундаментальной задачей психотерапии. Потому что там, где есть пространство для переживания горя, найдется место и творчеству, и развитию, и любви.

Как?

Для меня, это, пожалуй, основной вопрос психотерапии. Как устроен мой психологический опыт, то есть как я обращаюсь с собой в своих внутренних диалогах? Каковы мои привычные стратегии взаимодействия с другими? Как, каким образом моя жизнь укореняется в определенное русло и как она меняется?

Внимание на «как?» прежде чем включаться в стремление действовать во что бы то ни стало, и стоящий за этим вопрос «что делать?», и, особенно, прежде чем искать виноватых или корить себя («кто виноват?») и помогает происходить изменениям естесственным, а не насильственным путем.

Естественный путь изменений пролегает через внимание к своим чувствам, телу и осмысление происходящего, через внимание к контакту, диалогу, отношениям, в том числе и через разочарование и горевание, на месте которого и зарождается новое. Насильственный же путь рождается из примата идей перед чувствительностью и диалогичностью, из ригидности границ, невыносимости присутствия, требований и преследования вместо сочувствия и заботы.

И, порой, в психотерапии занимает довольно много времени, чтобы заметить сопротивление тому, чтобы «как» стало важным фильтром внимания. Это очень понятно, ведь там где трудно, больно и особенно невыносимо, хочется не замедляться, чтобы внимательно рассматривать, а, наоборот, оттуда «надо» как можно скорее убежать, ведь именно так и пришлось в своё время выжить, именно ценой урезания чувствительности ради сохранения важной связи или просто жизни.

В некотором роде смысл психотерапии и есть в том, чтобы освоить парадигму «как?», восстанавливая способность это «как» проживать, переживать, осмыслять во всей своей сложности, многослойности, амбивалентности, опираясь на всего себя в контакте с Другим, а не вязнуть в нерешительности или импульсивных реакциях, заходя на очередной привычный виток порой упрощающих и часто преждевременных «что делать?» и «кто виноват?», особенно когда ярким и навязчивым становится не то вопрос, не то восклицание «Доколе?!»

Из комментариев к предыдущему посту вынесу одну важную мысль, как мне кажется, про агрессию. Если понимать агрессию как вторжение и нарушение психологической целостности другого, то здесь мы неизбежно затрагиваем тему психологических границ человека.

Как они определяются? С одной стороной, они задаются объективно - через общепринятые правила и культурные нормы общества, где происходит взаимодействие.

С другой, субъективно, каждый сам определяет для себя: где мои границы, то есть, что я считаю допустимым и недопустимым в отношении себя и других. И это может быть трудное место, потому что даже в однородном и понятном для всех (что часто, особенно в современном транскультурном пространстве, может быть крайне подвижным вопросом) люди разные и могут очень по-разному определять для себя свои и чужие границы.

Есть довольно понятные для многих границы агрессии в психологическом плане. Например, оскорбление многими считается агрессией. Но даже здесь могут возникают тонкости. Потому что уровень чувствительности у разных людей разный. Поэтому появляется такая норма - говорить лучше о себе, потому что давая характеристику или совет другому без запроса, мы уже начинаем вторгаться на его территорию.

В разных культурах могут быть разные представления о приемлемых психологических границах, а значит и дистанции между людьми, и это тоже приходится учитывать. Поэтому все более распространенным правилом становится важность уточнения у человека, что ему подходит, а что нет.

Ну и мне кажется полезной дефиниция, что агрессия - это направленное на другого действие, а не чувство. То есть злость - это не агрессия. Чувства могут быть любые, это суверенное право человека переживать что угодно, пока это не превращается в действия направленные на разрушение другого.

Но и здесь могут возникать коварные моменты. Как насчет того, что мой вопрос или предложение выпить кофе нарушает важное для другого уединение? А что если для другого даже сам факт моего дыхания, разговора, существования уже агрессивный акт?

Здесь снова возникают вопросы. Слова другого относительно меня - это действия? И может ли слово ранить? Или я сам выбираю как относиться к этому? Принимать это безоговорочно на свой счет или осознавать, что это всего лишь представления другого обо мне?

И что значит вообще такое нарушение моих психологических границ? Где, с кем, как я их делаю открытыми или закрытыми? В какой степени они защищают меня от разрушения или проникновения в меня чего-то неподходящего и в какой, будучи проницаемы, позволяют воспринимать, затрагиваться, впечатляться другими, жизнью ?

Вот что мне не нравится в гештальт теории так это когда агрессией называют любое активное действие. Типа любое твоё действие это уже акт агрессии. Для меня это не так.

По крайней мере в человеческих отношениях. Активные действия не обязательно агрессия. Но могут ей стать. Когда я что-то предлагаю или прошу другого - это не агрессия. Потому что другой может отказаться и я это принимаю без насильственных последствий. А вот требование - уже потенциально агрессивный акт, потому что за его неисполнение возможна агрессия.

Перлз прекрасно отыгрывал своё бунтарство в гештальт-терапии и этим попал в нерв своего времени. Но это не значит, что надо теперь десятилетиями за ним это бездумно повторять.

Конечно, при желании можно что угодно, как угодно назвать. И если это потом много раз повторять, то типа так и есть. Но от этого агрессия не станет «здоровой», даже если назвать ее дентальной, отделив от аннигиляционной.

Агрессия - это намеренное вторжение в границы другого и стремление разрушить его целостность. А человек не яблоко, которое надо надкусить, чтобы усвоить что-то полезное для себя из взаимодействия с ним.

Для этого и есть понятие Встречи, где мы можем впечатляться и затрагиваться оставаясь рядом, но не вторгаясь и не пытаясь разрушить другого. Диалог как раз не про агрессию, а про готовность удерживаться от неё.

В этом и смысл терапии, чтобы помочь человеку освоить естественную способность слышать, а не навязывать; заботиться, а не преследовать; сочувствовать, а не осуждать; грустить, а не только злиться.

Агрессия часть жизни, иногда она необходима, но осознавание как раз про то, чтобы иметь выбор и быть способным, в том числе, не выбирать агрессию. Или выбирать осознанно, принимая все её риски и ограничения. Злость неизбежна, агрессия опциональна.

«Другой должен (знать, делать, чувствовать, быть …)» - это, порой сразу неочевидный, порой извилистый, но точный путь к страданиям в близких отношениях.

И начинается этот путь с как правило незамечаемого, вытесняемого, проскакиваемого требования к себе «я должен (чувствовать, знать, делать, быть)». Именно это требование застилает глаза реальности. Потому что раньше это стало условием выживания с теми, кто ещё раньше принял эту эстафетную палочку «воспитания».

«Ты должен» в опыте порождает жесткость отождествления и далее превращается в автоматическую неосознаваемую стратегию жизни, входящую в противоречие с движением из внутреннего знания «я хороший».

Потому что если «со мной все ок» я не стремлюсь менять себя, а отношусь с любопытством и вниманием ко всему тому, что происходит со мной. Не с требованием и преследованием, а с интересом и заботой. Замечаю, свидетельствую, осмысляю, а не начинаю упрекать, истязать, переделывать себя. А потом и другого.

Интересно, про что важное это для меня? А не как бы это искоренить или заменить на нечто более лучшее, эффективное, красивое. Тогда я смотрю вглубь, а не занимаюсь ретушированием или трансплантацией «неправильного». Потому что нет ничего неправильного. А значит и нет ничего правильного. Есть лишь доступное конкретно мне в конкретных обстоятельствах, что мы и называем выбором.

Во мне есть всё. Ничто человеческое мне ни чуждо. Но проявляться может разное. В зависимости от моего опыта, текущего окружения, способности присутстовать и готовности смотреть глубоко, широко, далеко. Опыт взросления неизбежно ограничивает меня жесткими урезанными представлениями о мире, это мы и называем травмами взросления. Люди рядом со мной предопределяют меня, особенно когда их ожидания от меня оседают в моем теле и психике. Это мы и называем воспитанием.

Чем более жесткие ожидания и требования к себе и другим, я предъявляю, тем больше боли приходится пережить, чтобы увидеть и принять, что Я - это всего лишь дрожащее на ветру ожиданий масса моего потенциала, а если посмотреть еще глубже, обнаруживается, что Я - это всего лишь ширма, за которой я неотделим от мира, а он от меня и я могу быть любым, и зависит это от многих факторов. В том числе и от моей готовности рассмотреть, впустить в себя и принять всю многослойность, непостижимость, невообразимую сложность этого мира.

Осознавание, как внимательное свидетельстование, как полнокровное присуствие, как здесь-бытие, вместо автоматического следования шаблонам Другого меняет всю «игру» близости. Вместо «Другой должен» , «Я должен» и даже «Я хочу» или «Другой хочет» всё больше появляется «Интересно». Это вряд ли означает, что в близких отношениях нет никаких обязательств друг перед другом, но это значит, что в процессе узнавания, поиска и созвучия, боль хоть и неизбежна, но всё меньше может быть страданий.

«Если я ранил кого-то и пока он истекает кровью, я хлестаю себя плеткой - это преследующая вина, созданная Суперэго. Но если я бросаю плетку, хватаю аптечку и приступаю к обработке раны, это есть восстанавливающий акт Совести. Там где Суперэго использует закон, чтобы осудить и наказать, Совесть, основанная на отождествлении с заботливым родителем, передает любовь, чтобы поддержать склонному к ошибкам человека в его не всегда успешных попытках следовать закону и прощение в случае его неизбежного провала.

Наши клиенты приходят, разрушенные успехом или в страхе успеха, или преступники с чувством вины, или зараженные тревогой или депрессией, болезненными психосоматическими симптомами и истерическими состояниями, или застрявшие в абьюзивных отношениях. Большая составляющая их страданий - моральное ранение, наказывающая вина за поступки, ощущаемые как непростительные. Сверх того страдания, которое мы навлекаем на себя сами с помощью тиранического Супрэго, мы еще испытываем страдание вызванное теми, кто не хочет или не может нести свою собственную вину, и от этого они проецируют ее на нас или вызывают ее в нас, выбирая нас козлами отпущения.

Если Суперэго по своей сути чаще всего аморально, переполнено садизмом, расизмом, сексизмом, всеми идеологиями, с помощью которых мы дурно обращаемся с собой и другим, то Совесть знает, что так нельзя. Но в отличии от Суперэго, которое только и ждет, за что бы нас отхлестать, Совесть с грустью признает, что мы сбились с пути, и с любовью, но настойчиво зовет нас обратно, и с радостью принимает, когда мы возвращаемся. На каком-то уровне, большинство из нас знают, что это и есть результат терапии, который мы ищем, но мы врем себе и другим, называя его ментальным здоровьем, хотя на самом деле такой результат является духовным спасением»

Дон Карвет

Дальше будет две цитаты, достаточно большие, поэтому я оформлю их отдельными постами. Одна цитата - Джидду Кришнамурти, индийского философа, он говорил об этом в своих беседах в 40-50 годы прошлого века, которые собрали вместе и издали в виде книги («Невыбирающее осознавание. Собрание выдержек из бесед»), которая есть в русском переводе.

Вторая цитата - Дона Карвета, канадского психоаналитика, это выдержки из его статьи 2020 года «Психоанализ - это духовность» (https://inppjournal.org.uk/wp-content/uploads/2020/10/Donald-L.-Carveth.pdf). Они совершенно разным языком говорят об одном и том же, как мне кажется. Страдания там, где есть осуждение, требование, преследование. Сложность часто в том, что боль может быть такой невыносимой, что истязать себя или других стало в свое время единственным способом выжить. И это то, с чем мы имеем дело в психотерапии. И смысл в том, чтобы помогать человеку проходить эту боль насквозь. Даже если если конца и края этому не видать. Потому что как сказал в своё в время Юнг:

"Человек, не перегоревший в аду собственных страстей, не может их победить. И они прячутся рядом, в соседнем доме, чего он даже не предполагает. А пламя в любой момент может перекинуться и сжечь дом, который он считает своим. То, от чего мы уходим, уклоняемся, якобы забывая, находится в опасной близости от нас. И в конечном счете оно вернется, но с удвоенной силой."

«Забывайте идеальное и осознавайте то, что вы есть.

У вас, как и у большинства людей, есть идеалы, не так ли? А идеальное – это не фактически существующее; это то, что должно быть, что-то в будущем. Но я говорю следующее: забудьте идеальное и осознавайте то, чем вы являетесь. Не гоняйтесь за тем, что должно быть, но постигайте то, что есть. Постижение того, что вы такое на самом деле, гораздо важнее поиска того, чем вам следует быть. Почему? Потому, что в постижении того, что вы есть, начинается спонтанный процесс преобразования; тогда как в становлении тем, чем, по-вашему, вам следует быть, нет вообще никакого изменения, а только продолжение того же прежнего в другой форме. Если ум, видя, что он глуп, пытается превратить свою глупость в сообразительность, то есть то, чем следует быть, это глупо, это не имеет никакого смысла, никакой реальности; это лишь самозащита, откладывание постижения того, что есть. Пока ум пытается превратить свою глупость во что-то другое, он остается глупым. Но если ум говорит: «Я сознаю, что я глуп, и хочу постигать, что такое глупость, и потому буду ее исследовать, буду наблюдать, как она возникает», то сам этот процесс исследования вызывает фундаментальное преобразование.

Идеал – это просто отвлечение. Для того, чтобы что-то прочувствовать, я должен уделять ему полное внимание, а идеал – это просто отвлечение, препятствующее мне уделять полное внимание тому чувству или качеству в данное время. Если я полностью осознаю, если я отдаю все внимание качеству, которое я называю жадностью, без отвлечения на идеал, то разве я не имею возможности прочувствовать жадность и таким образом ее растворять? Понимаете, мы так привыкли откладывать на потом, и идеалы способствуют этому; но если мы можем отбросить все идеалы – поскольку осознаем это избегание реальности, осознаем само свойство идеала отсрочивать – и встречать нечто как оно есть, прямо, непосредственно, отдавая ему все свое внимание, тогда, безусловно, есть возможность его преобразования.

То, что есть, – это то, чем вы являетесь, а не то, чем бы вам хотелось быть; это не идеал, поскольку идеал вымышлен, но это действительно то, что вы делаете, думаете и чувствуете от момента к моменту. То, что есть, – это фактически существующее, а для постижения фактически существующего требуется осознавание, очень внимательный ум. Но если мы начинаем осуждать то, что есть, если мы начинаем обвинять его или противиться ему, тогда мы не будем понимать его движение. Если я хочу кого-то понимать, я не могу его осуждать – я должен его наблюдать, изучать. Я должен любить изучаемое. Если вы хотите понимать ребенка, вы должны его любить и не осуждать. Вы должны играть с ним, наблюдать его движения, его отличительные черты, особенности его поведения; но если вы просто осуждаете, противитесь ему или вините его, понимания ребенка не происходит.

Точно так же, чтобы постигать то, что есть, человек должен наблюдать, что он думает, чувствует и делает от момента к моменту. Это – фактически существующее. Любое другое действие, любое идеальное или идеологическое действие – не фактически существующее, а просто желание, выдуманное желание быть чем-то иным, чем то, что есть. Так что для постижения того, что есть, требуется состояние ума, в котором нет отождествления или осуждения, а это означает внимательный и в то же время пассивный ум.

Само осознавание того, что есть, представляет собой освобождающий процесс. Пока мы не осознаем, чем мы являемся, и пытаемся становиться чем-то еще, будут продолжаться искажение и боль. Само осознавание того, что я такое, приносит преобразование и свободу понимания».

«Невыбирающее осознавание. Собрание выдержек из бесед»
Джидду Кришнамурти

О связи аффективности и присутствия в терапии.

Присутствие - это способность, готовность, настрой быть телесно, чувственно, рефлексивно в том, что есть, не отмахиваясь, не застревая, не захватываясь чувствами. Присутствовать - это входить в поток происходящего, но, не тонуть, не захлебываться в нём, а плыть, с открытыми глазами. Присутствие - это ощущать каждой клеткой живого тела, чувствовать происходящее всем сердцем и критически мыслить, обнаруживая и создавая свой индивидуальный смысл из проживаемого.

Но прежде чем получается присутствовать, сначала приходится иметь дело с аффектами. Аффект - неизбежный спутник человеческой жизни. Роберт Сторлоу, один из основателей интерсубьективного подхода в психоанализе сказал, что важнейшей задачей терапии является развитие способности человека выдерживать свои аффекты. Выдерживать - не в смысле терпеть или избавляться от них, а в смысле - справляться с ними так, чтобы расширять свою витальность.

Аффект, упрощенно говоря, это состояние захваченности предельно выраженными эмоциональными реакциями, где я не замечаю себя всего и теряю контакт с другими. Аффект - это реакция на стрессовые ситуации, в которой тормозится способность ясно мыслить, замечать других, принимать взвешенные решения и активируются упрощенные реакции «замри, бей, беги».

Аффект - это естественная реакция, чтобы выжить. Это лучшее из возможных тактических решений организма в ситуации, где психика воспринимает происходящее как пограничную ситуацию, то есть как угрозу сущестования. Чем сильнее эта угроза, тем сильнее аффект. Вопрос лишь в том, насколько психика различает реальность внешнюю от внутренней.

Аффективные реакции помогают выжить, но плата за это - сжимание, уплощение, примивитизация присутствия, а значит и контакта с жизнью и другими. Здоровый организм в безопасной обстановке дальше может снова вернуться к полноценному присутствию. Но затянувшийся аффект лишает организм адаптивности и витальности. Невозможность перейти от аффекта к присутствию и порождает травму.

Поэтому важно восстанавливать присутствие через способность превращать аффекты в целостное переживание, где есть контакт со своими телесными ощущениями, разными чувствами, способностью формировать отношение к этому, принимать осмысленные решения и переводить их в конкретные действия, через взаимодействие и построение отношений с важными другими, опираясь на свои ценности.

Не всегда это возможно сразу. Поэтому в терапевтическом пространстве важно признание и уважение аффективности человека, а не стремление её сворачивать или отвлекать от неё, необходимо понимание её как субьективно лучшей (из возможных) реакции на трудные жизненные обстоятельства и далее постепенное, внимательное исследование, освоение и трансформирование в целостное переживание, насколько это возможно.

Сложность часто в том, что аффект бывает обусловлен не текущими обстоятельствами, хотя может ими провоцироваться, а «вылезает» из травмы в опыте, но «захватывает» уже и в настоящем. Потому что психика считывает текущие обстоятельства как угрозу и тогда «включается аварийная сигнализация», где требование и преследование раскручивают нисходящую спираль травмы.

Тогда наша задача в терапии замечать, рассматривать и перепроживать всю эту цепочку аффектов уже с «открытыми» глазами, понимая как это устроено и оживляя присутствие так, чтобы получать новый опыт, где появляется умение позаботиться о себе разными способами, в том числе и признавая свои ограничения, а значит через твердое «нет» неподходящему, сочувствие к неизбежному и горевание о невозможном.

Мой лучший антидепрессант в этом году - это музыка Рахманинова. Похоже это не случайно. Оказывается, одно из своих самых известных, популярных и часто исполняемых произведений, «Концерт для фортепиано с оркестром № 2», Сергей Васильевич Рахманинов посвятил, кому бы вы думали, - своему психотерапевту, Николаю Владимировичу Далю, врачу, практиковавшему гипноз. Свои встречи с этим человеком Рахманинов вспоминал до конца жизни и был очень благодарен ему.

В 1897 году, двадцатичетырехлетный Рахманинов амбициозно представил свою Первую Симфонию и концерт… с треском провалился, было много резко критических отзывов. Публичный провал сильно отразился на душевном здоровье композитора. Как сам Сергей Васильевич написал позднее «я стал подобен человеку, которого хватил удар и у которого на долгое время отнялись и голова, и руки» Друзья и родные, обеспокоенные здоровьем композитора, чего только не пробовали и в итоге Рахманинов стал регулярно встречаться с Далем. И это дало свои плоды - 27 октября 1901 году в Москве с триумфом прошла премьера Второго концерта.

Позавчера я был в очередной раз на концерте в Московской консерватории, и каждый раз это незабываемо, благо в этом году Рахманинова исполняют достаточно часто, в этом году 150 лет со дня его рождения, хотя билеты все равно нужно покупать сильно заранее. У Рахманинова много произведений с глубокой красивой сложной музыкой, полной амбивалентной, противоречивой, многослойной гармонии. Но есть и очень простые и короткие зарисовки. Например, вот эта «Итальянская полька», она неизменно придает мне капельку смелой, скорее даже нахальной, если не сказать сумасбродной как может показаться по нынешним временам, бодрости духа посреди этого беспредельного, беспощадного, безумного мира. Я поставил её себе в качестве рингтона на телефон как напоминание о том, что жизнь идет, даже когда кажется, что она заканчивается. Есть правда и побочный эффект - дозваниваться мне теперь надо дольше, уж очень не хочется прерывать эту мелодию:

Стань для меня идеальным родителем. Такое ожидание есть, в той или иной мере, у каждого из нас, к тем, с кем мы сближаемся по жизни. Это неизбежно, потому что потребность в идеальной любви не могла в полной мере быть удовлетворена, ведь идеальных родителей не бывает. В этом и есть большая часть сути ранних травм развития. И попыток их отыгрывать дальше в жизни. И это не баг, а фича. Объектная и реляционная, архитипическая и экзистенциальная feature психической жизни, вшитая в само существование homo sapiens.

Вопрос лишь в том, насколько это нереализованное, да и никогда в полной мере нереализуемое, ожидание из фона начинает влиять на фигуры наших конфликтов. Чем раньше и сильнее был нарушен естественных ход формирования психики, тем изощреннее механизмы адаптации и сильнее аффекты будут вырываться и захватывать, предопределяя динамику отношений с другими.

Ядро таких травм проявляется в том, как мы обходимся с собой в сложных ситуациях. Когда не замечаем как злимся, требуем и обвиняем себя в несоответствии ожиданиям Другого внутри себя. И дальше, прямо или пассивно, через роль жертвы, также начинаем относится к другим и миру в целом. Результат - переживание себя как недостаточного, одинокого, ранимого и агрессивное, порой маскируемое, «дай» от других. А потом часто, поверх этого, еще один слой стыжения себя за такое отношение к другим или, наоборот, бесстыдство и наглость, как защита от приближения к стыду.

И тогда задача терапии, в зависимости от силы сформировавшихся защит, раскрутить эту спираль в обратную сторону. Заметить как я себя виню за агрессивное нападение на другого, только потому что он не соответсвует моим ожиданиям (или тщательно это прячу через нарочитое бахвальство, сарказм, грубость, обман). И обнаружить за этим моего внутреннего деспота. И далее к обнаружению того, как со мной обращались в детстве, часто неявно, манипулятивно, опосредованно, принимая, «любя» только определенные проявления меня, и я был вынужден принять эти правила игры.

Это необходимо не чтобы бесконечно копаться в прошлом, а для признания боли той уязвимой детской части, которая теперь в ситуациях стресса захватывает меня и требует справиться. Чтобы теперь научиться поддержать себя там и ослабить хватку травмы. Тогда становится возможным «здесь и теперь» постепенное движение из страха, стыда, злости к грусти, от обвинения к сочувствию, из преследования к заботе, принимая и присваивая такое обращение с собой сначала от терапевта, а потом и от самого себя.

Так постепенно формируется новый опыт: всё яснее замечать как сам душу себя требованиями, проецирую это на других, требую и обвиняю, но всё чаще удерживаюсь в шаге от этого, чтобы замечать себя между желанием уничтожить, убежать или спрятаться в другого, в способности выдерживать неопределенность, амбивалентность, необязательность следовать ожиданиям Другого внутри себя. И выбирать свои, индивидуальные, подходящие именно мне границы, дистанцию, интенсивность контакта. Из сострадания и заботы, а не в требовании стать идеальной версией человека. И всё с большим принятием себя как достаточно хорошего. Признавая право на ошибки, разочарование, неидеальность.

Движение это, от преследовательской позиции к заботящейся, по сути и есть основной вектор работы в разных модальностях длительной психотерапии (будь то психоанализ, гештальт подход или экзистенциальный анализ, просто по-разному это артикулируя). Ровно это и пытается часто делать психика сама, через депрессию (до того, как этот процесс входит в воронку расстройства), замедляя человека и «предлагая» горевать о невозможном удовлетворении всех пожеланий к другим. И в этом смысле терапевт является тем, кто сопровождает человека в этом метафорическом путешествии «героя», вынужденного покинуть себя подлинного, но неустанно пытаясь вернуться и вернуть себе себя и свою жизнь. Сопровождение это и есть те человеческие отношения, в данном случае особые терапевтические, сквозь которые, этот путь к себе и восстанавливается, благодаря этому квантовому скачку осознанного выбора из преследования к заботе, о себе и других.

Одно из самых моих любимых стихотворений, оно какое-то очень осеннее. Для меня до сих пор непостижимо как можно такое написать в восемнадцать лет:

Пилигримы

Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними поют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды горят над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным,
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
…И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.

Иосиф Бродский
1958 г.

Задача гештальт-терапевта, по крайней мере в том как я её понимаю, не в том, чтобы привести человека к определенным изменениям, которые сделают его жизнь лучше, потому что терапевт никогда не знает точно, что будет лучше для этого конкретного человека, это было бы крайне высокомерно. И не в том даже, чтобы привести человека туда, куда он говорит, что хочет, это может быть крайне поверхностно. Ведь в самых сложных ситуациях мы сталкиваемся с противоречивостью, амбивалентностью, запутанностью своих ожиданий.

Смысл гештальт-терапии в том, чтобы помочь человеку обнаружить и осваивать свою психологическую реальность, в том числе и как он избегает прямого контакта с жизнью там, где возникают его сложности. А для этого надо заметить как это происходит прямо здесь и сейчас в контакте с терапевтом. Заметить своё отсутствие в присутствии терапевта как Другого. Позволить этому отсутствию быть, не стыдить себя за это, не преследовать, не торопить, а отнестись здесь к себе с сочувствием и заботой, опираясь сначала на сочувствие, заботу и ясность терапевта (которые проявляются в том числе и в готовности последнего признавать свою неидеальность в этом), принимая, присваивая их себе, развивая постепенно тем самым свою способность выдерживать боль и неопределённость жизни.

Чувствительность, устойчивость и ясность терапевтического присутствия помогают человеку, замечая своё отсутствие, набирать опыт своего присутствия - через возможность говорить о том, что важно и своих переживаниях, и быть узнанным, услышанным, принятым во всем том, что раньше вытеснялось, пряталось, замещалось как презираемое, недостойное или неважное, превращаясь в насилие над собой и другими. Теперь же нарабатывается опыт готовности быть в том что есть, во всей своей сложности, многослойности, запутанности, но чувствовать право и силы рассматривать это и выбирать как с этим быть, в том числе и не сразу, не как другие, не обязательно всегда одинаково.

Тогда постепенно восстанавливается естественная способность различать, проговаривать, проживать чувства, как по отдельности так и в их свободном превращении друг в друга: стыд - вина - отвращение - злость - страх - грусть - интерес - радость. И способность присваивать переживания как опыт, на который можно опираться, соотнося это со своими ценностями, мыслями, идеями и быть не их рабом, а их творцом. Это и есть свободный выбор. Причем он тем более свободный, чем лучше осознаются ограничения и субъектность, свои и других.

Смысл гештальт-терапии в том, чтобы вернуть человеческое и свободный выбор в жизнь человека через контакт с терапевтом там, где в силу ограничений значимых Других пришлось сворачивать своё присутствие, а значит и меньше дышать, звучать, танцевать, молчать, мыслить, быть. В этом смысле гештальт-терапия вполне себе алхимия, превращающая камни забвения в золото опыта, или по-другому говоря, искусство переплавления страдания в боль, а боли в красоту. Боль - это то, что было анестезировано с помощью приспособления, став страданием и теперь, благодаря присутствию терапевта выходит на границу контакта, чтобы, будучи разделенным и признанным, переродиться, порой из пепла и горечи потерь, в красоту часто не легких, но естественных, а не навязанных, не ангажированных, не ретуширующих реальность изменений.

«Самая человечная вещь, которую мы должны совершить в своей жизни, – это научиться высказывать наши искренние убеждения и чувства и переживать последствия этой откровенности. Это основное требование любви, и это делает нас уязвимыми перед людьми, которые могут высмеять нас. Но эта уязвимость – единственная настоящая ценность, которую мы способны предложить людям» Уильям Дю Бэй

«Не робеть в дворце после хижины, не стесняться хижины после дворца — это все пустяки. Но быть убежденным во всюдности жизни, в том, что нигде ты не будешь один, везде одинаково явится к тебе равный человек, — это завоевание, это счастье человеческое и я им обладаю»

Михаил Пришвин