Стань для меня идеальным родителем. Такое ожидание есть, в той или иной мере, у каждого из нас, к тем, с кем мы сближаемся по жизни. Это неизбежно, потому что потребность в идеальной любви не могла в полной мере быть удовлетворена, ведь идеальных родителей не бывает. В этом и есть большая часть сути ранних травм развития. И попыток их отыгрывать дальше в жизни. И это не баг, а фича. Объектная и реляционная, архитипическая и экзистенциальная feature психической жизни, вшитая в само существование homo sapiens.

Вопрос лишь в том, насколько это нереализованное, да и никогда в полной мере нереализуемое, ожидание из фона начинает влиять на фигуры наших конфликтов. Чем раньше и сильнее был нарушен естественных ход формирования психики, тем изощреннее механизмы адаптации и сильнее аффекты будут вырываться и захватывать, предопределяя динамику отношений с другими.

Ядро таких травм проявляется в том, как мы обходимся с собой в сложных ситуациях. Когда не замечаем как злимся, требуем и обвиняем себя в несоответствии ожиданиям Другого внутри себя. И дальше, прямо или пассивно, через роль жертвы, также начинаем относится к другим и миру в целом. Результат - переживание себя как недостаточного, одинокого, ранимого и агрессивное, порой маскируемое, «дай» от других. А потом часто, поверх этого, еще один слой стыжения себя за такое отношение к другим или, наоборот, бесстыдство и наглость, как защита от приближения к стыду.

И тогда задача терапии, в зависимости от силы сформировавшихся защит, раскрутить эту спираль в обратную сторону. Заметить как я себя виню за агрессивное нападение на другого, только потому что он не соответсвует моим ожиданиям (или тщательно это прячу через нарочитое бахвальство, сарказм, грубость, обман). И обнаружить за этим моего внутреннего деспота. И далее к обнаружению того, как со мной обращались в детстве, часто неявно, манипулятивно, опосредованно, принимая, «любя» только определенные проявления меня, и я был вынужден принять эти правила игры.

Это необходимо не чтобы бесконечно копаться в прошлом, а для признания боли той уязвимой детской части, которая теперь в ситуациях стресса захватывает меня и требует справиться. Чтобы теперь научиться поддержать себя там и ослабить хватку травмы. Тогда становится возможным «здесь и теперь» постепенное движение из страха, стыда, злости к грусти, от обвинения к сочувствию, из преследования к заботе, принимая и присваивая такое обращение с собой сначала от терапевта, а потом и от самого себя.

Так постепенно формируется новый опыт: всё яснее замечать как сам душу себя требованиями, проецирую это на других, требую и обвиняю, но всё чаще удерживаюсь в шаге от этого, чтобы замечать себя между желанием уничтожить, убежать или спрятаться в другого, в способности выдерживать неопределенность, амбивалентность, необязательность следовать ожиданиям Другого внутри себя. И выбирать свои, индивидуальные, подходящие именно мне границы, дистанцию, интенсивность контакта. Из сострадания и заботы, а не в требовании стать идеальной версией человека. И всё с большим принятием себя как достаточно хорошего. Признавая право на ошибки, разочарование, неидеальность.

Движение это, от преследовательской позиции к заботящейся, по сути и есть основной вектор работы в разных модальностях длительной психотерапии (будь то психоанализ, гештальт подход или экзистенциальный анализ, просто по-разному это артикулируя). Ровно это и пытается часто делать психика сама, через депрессию (до того, как этот процесс входит в воронку расстройства), замедляя человека и «предлагая» горевать о невозможном удовлетворении всех пожеланий к другим. И в этом смысле терапевт является тем, кто сопровождает человека в этом метафорическом путешествии «героя», вынужденного покинуть себя подлинного, но неустанно пытаясь вернуться и вернуть себе себя и свою жизнь. Сопровождение это и есть те человеческие отношения, в данном случае особые терапевтические, сквозь которые, этот путь к себе и восстанавливается, благодаря этому квантовому скачку осознанного выбора из преследования к заботе, о себе и других.