someone else's history

В популярной книге «Человек, который принял жену за шляпу» (1985) британский невролог Оливер Сакс описывает крайне интересный случай гиперосмии (обостренного обоняния).

Пациент Стивен Д., успешный студент-медик двадцати двух лет, употреблял кокаин, PCP и амфетамин. Уснув после очередной дозы, Стивен видел во сне, будто превратился в собаку, наделенную сверхсильным нюхом («Счастливый дух воды, отважный запах камня»). Этот особый нюх сохранился у Стивена и после пробуждения («Я проснулся в пахучем, душистом мире. Все другие чувства, пусть обостренные, ничто перед чутьем»). Стивену удавалось различать своих пациентов и друзей по одному лишь запаху («У каждого – свое составленное из запахов лицо»), обонять эмоции (страх, возбуждение и т.д.) и ориентироваться в городе. Через три недели все закончилось, — обоняние вернулось к норме, Стивен оставил амфетамин и стал успешным врачом. Ничего подобного с ним более не повторялось. Спустя двадцать лет после публикации Оливер Сакс признался, что Стивена Д. никогда не существовало, а медицинский рассказ был основан на описании его собственного опыта.

Многие заметки Сакса получили в дальнейшем развернутые комментарии патологов, однако не случай Стивена Д. Даже щепетильный Джим Дробник, включивший рассказ Сакса в Smell Culture Reader, воздержался от сопроводительного комментария. Считать ли это описание анекдотическим? Сакс вскользь связывает развитие гиперосмии с приемом амфетамина, но больше эту мысль никак не развивает. Поскольку гиперосмия (в сравнении с аносмией и гипосмией) остается малоизученной, подтвердить или опровергнуть не только догадку Сакса, но и реалистичность самого рассказа довольно трудно.

Попытка прояснить нейрохимический аспект опыта Cтивена привела меня к следующим соображениям. Дофамин — один из ключевых медиаторов, обеспечивающих синаптические связи в клетках обонятельной луковицы. Активация дофаминовых рецепторов подавляет синаптическую передачу сигнала между обонятельным эпителием и гломерулами обонятельной луковицы, то есть замедляет передачу обонятельной информации от рецепторов в мозг. Так, например, повышенный уровень дофамина и увеличение количества дофаминергических клеток в обонятельной луковице приводят к гипосмии у пациентов с паркинсонизмом. Короче, «высокий» дофамин ухудшает обоняние, а «низкий» его наоборот улучшает. Поскольку амфетамины при длительном потреблении в высоких дозах разрушают медиирующий дофамин, его недостаток вызывает «растормаживание» синапсов, то есть вызывает гиперосмию. Кажется, именно из-за необходимости выполнения двух условий — употреблять много и долго — гиперосмия почти не фигурирует в современных амфетаминовых репортах, но вполне могла настигнуть Сакса в конце 1950-х годов.

Честно говоря, я почти год пыталась понять, заслуживает ли описание случая Стивена Д. хоть какого-то доверия. Вывод таков, что да, заслуживает, хотя с поправкой на жанр и эпоху. И спасибо Андрею Каганских за помощь в разбирательстве.

Ольфакторная инсталляция Garlic Roses. Питер де Купер, 2020.

У Ларри Шинера (The Invention of Art, 2001) в этом году вышла книга Art Scents: Exploring the Aesthetics of Smell and the Olfactory Arts, завершающая его многолетнее исследование эстетических и этических аспектов ольфакторного искусства. Вопреки подзаголовку, Шинер не ограничился одним только искусством и довольно полно представил в книге большинство современных дискуссий об all this odorous. Вводной книгой в исследования запахов в 1990-е служила Aroma Констанс Классен; в середине 2010-х ей на смену пришла Past Scents Джонатана Райнарца; теперь, думаю, можно смело рекомендовать Шинера и понемногу забывать о двух предыдущих. И да, мне сегодня удалось, наконец, слить электрическую версию, а потому если нужно — пишите, с радостью поделюсь.

Романи Рейган, докторантка Лондонского университета, опубликовала крайне интересную заметку о связи «платьев в цветочек» с развитием ботанического знания. Поскольку «цветочки» традиционно считались «несерьезным» делом, а исследование растений долгое время занимало промежуточное положение между наукой и досугом, любительская ботаника в Англии XVIII века гендерно маркировалась как «женское» занятие. Благодаря этому женщины, формально лишенные доступа не только к производству, но и к потреблению научного знания, могли заниматься исследовательской работой, не рискуя встретить всеобщее осуждение.

Поодиночке или сообща, лондонские леди выращивали и коллекционировали растения, называли их, описывали, систематизировали и, наконец, зарисовывали. В ботанической иллюстрации они добились больших успехов. К середине века это «любительское» занятие достигло таких масштабов, что появились первые авторки научных книг по ботанике. Яркий пример такой литературы — книга Элизабет Блэквелл A Curious Herbal (1737), в которой помимо традиционных медицинских и косметических рецептов содержались полтысячи акварельных иллюстраций растений, дополненных описанием их строения и свойств, названиями на нескольких языках и положением в таксономии Линнея (следует заметить, что Systema naturæ была опубликована всего несколькими годами раньше).

Британская мода на ботанический реализм получила неожиданное развитие в дизайне тканей эпохи рококо. Пока француженки украшали платья стилизованными цветами вымышленных оттенков, Анна Мария Гартуэйт в Лондоне начала расписывать шелк натуралистичными изображениями. В дизайнах Гартуэйт цветы изображены с корневищами и семенами, сохранены их пропорции и соответствие цвета; по сути Гартуэйт украшала ткани ботаническими иллюстрациями, столь популярными среди ее клиенток. Так «платья в цветочек», — но не простой цветочек, а гиперреалистичный, — стали артефактом женской исследовательской эмансипации георгианской эпохи.

Все изменилось с приходом викторианства, когда мужи науки, прежде относившиеся к «цветочкам» по меньшей мере снисходительно, наконец разглядели научный потенциал ботаники. В 1850-х годах развернулась кампания по «очищению» ботаники от «любителей и женщин». Джон Линдли, первый профессор ботаники Университетского колледжа Лондона, в своей инаугурационной речи заявлял, что собирается «искупить позор, обрушившийся на одно из наиболее достойных направлений естественной истории … [поскольку] в последние годы в этой стране обычным делом стало принижение [ботанической] науки, которую считают скорее развлечением для женщин, нежели серьезным занятием для мужского ума». В конце концов, Линдли даже отказался от системы Линнея, объявив последнюю «дамской забавой».

В связи с заметкой Рейган мне вспоминается другой сюжет из истории ботаники, касающийся запахов. В 1770-е годы натуралисты, исследовавшие разнообразие флоры американского фронтира, часто обращались к запахам исследуемых растений, полагаясь на обоняние не только в их поиске и описании, но и в классификации. Ботаническое знание Нового света во многом опиралось на сенсорную матрицу коренных народов: пеннсильванский ботаник Уильям Бертрам, например, пытался переработать ольфакторые навыки местных племен таким образом, чтобы превратить их в инструмент научного познания. «Сенсорная открытость» ботаников Нового света возмущала поборников новой систематики Старого света — их работы отказывались издавать, их лишали мест в профессиональных сообществах, а «работа носом» неизменно порицалась как слишком чувственная, то есть дикарская и феминная одновременно, — единственным органом познания настоящего ученого мужа мог быть только глаз.

Связь патриархата и окулоцентризма, хотя она и не получила пока должного изучения, очевидна для многих историков науки, и два приведенных выше сюжета лишь напоминают о ней. Меня, однако, интересует здесь не столько критическая, сколько утопическая сторона дела: какие иерархические отношения предполагал бы ольфактоцентризм и каким было бы ольфактоцентричное познание? Иными словами, каковы логики и политики обоняния? Пока вопрос.

Запахи располагаются в пространстве, а потому их можно разделить в соответствии с высотой — высотой, на которую нужно задрать нос, чтобы смочь эти запахи обонять. Ради низких запахов придется нагнуться, срединные запахи можно обонять сидя или стоя, а вот за высокими запахами взбираются по лестницам.

Нижняя граница запахов естественным образом отмечена не землей, а водой — в воде мы не обоняем. Поскольку воздух, переносящий низкие запахи, обычно малоподвижен, влажен и смешан с пылью, низкие запахи оказываются довольно плотными. Нос человека, ползущего по лесу или рыночной площади, будет втягивать воздух медленно, однако устанет быстро. К низким отнесем запахи местности — это почвенные (земельные, грибные и травяные) и инфраструктурные (сливные, сточные и прочие вытесненные) запахи. Катосмия — практика обоняния низких запахов в согнутом или лежачем положении.

Культура и история толкуют прежде всего о срединных запахах — созданных человеком для человека, об этих «запахах сидя». Срединные запахи устроены таким образом, чтобы в зависимости от ситуации человек мог решить, замечать или не замечать их, сохраняя при этом размеренное носовое дыхание. Выделим два типа срединных запахов: запахи жилища (пищевые, гигиенические и запахи расходных материалов) и запахи тела, которые бывают умышленными (гигиенические и декоративные) и неумышленными (физиологические). Антропосмия — практика обоняния срединных запахов, зачастую машинальная.

Чем выше запах, тем разреженнее и подвижнее он становится — дыхание обоняющего учащается, а нос пересыхает. Чтобы обонять высокие запахи нужно куда-то залезть и вытянуть шею. Высокие запахи наименее исследованы: переносящий их воздух бьет по носу с такой силой, что определить верхнюю границу запахов нам представляется практически невозможным. Более того, поскольку высокие запахи доносятся издалека, мы никогда с точностью не знаем их происхождения; высокие запахи о чем-то возвещают. Можем отнести к высоким запахам следующие: запахи естественной истории (цветения, усыхания, разложения), запахи неестественной истории (событий, городов и народов), запахи противоестественной истории (воображаемые, фантомные, сновидческие). Акросмия — практика обоняния высоких запахов, требующая хотя бы табуретки.

Колесо вкусо-запахов грудного молока (составила Каро Вербик).

Система различий на американском Юге в начале эпохи сегрегации основывалась на представлении об «очевидности» расы, то есть предполагала, что визуально отличить «белых» от «цветных» не составляет большого труда. Однако к концу XIX века разрыв между «очевидной» и «истинной» расовой принадлежностью неумолимо увеличивался.

В 1889 году местная газета Нэшвилла (Теннесси) подняла на смех южанина, познакомившегося в поезде с девушкой, которая казалась ему «белой». Пара прекрасно ладила, пока на конечной станции не выяснилось, что среди предков девушки были «черные», а потому считаться «белой» она никак не может.

Этот казус мог произойти по двум причинам сразу. Во-первых, из-за смешанных браков и учащения расовых переходов стало трудно «на глаз» различать «белых» людей «белого» происхождения и «белых» людей «черного» происхождения, ведь выглядели они совершенно одинаково. Во-вторых, из-за роста мобильности в тот же период люди постоянно сталкивались с незнакомцами, родословная которых была им неизвестна. Постепенно визуальное определение расовой принадлежности перестало быть надежным инструментом в руках сегрегациониста, а потому возникла необходимость в разработке не-визуальных категорий различия.

В 1890 году штат Луизиана принял закон «о вагонах Джима Кроу», обязывавший железнодорожные компании перевозить белых и цветных пассажиров в отдельных частях поезда. В 1892 году Гомер Плесси купил билеты на поезд и сел на свободное место в вагоне «для белых». К нему подошел кондуктор и попросил пересесть в вагон «для цветных». Плесси отказался, после чего был ссажен с поезда и отправлен в тюрьму. С самого начала эта история была подстроена группой юристов из Нового Орлеана, которые пытались собрать «прецедент» и доказать неконституционность луизианского закона. Судебная тяжба вошла в историю как дело «Плесси против Фергюсона».

Заключительное слушание в Верховном суде США состоялось в 1896 году. Линия защиты основывалась на двух аргументах. Согласно первому, закон «о вагонах Джима Кроу» противоречил 14-й поправке Конституции США, наделяющей всех граждан равными правами независимо от расовой принадлежности. Согласно второму, расовая принадлежность человека не может быть однозначно определена «на глаз», а потому закон, обязывающий кондуктора всякий раз производить такую операцию, противоречит здравому смыслу.

И действительно, «на глаз» определить расу подсудимого было затруднительно. Согласно документам, Плесси был «октороном» — то есть на 7/8 «белым» и на 1/8 «черным», а вот на вид «не отличался от любого белого южанина». Тем не менее, оба аргумента защиты были отвергнуты. Большинством голосов суд постановил, что противоречия 14-й поправке в законе не обнаружено, а определить расовую принадлежность пассажира кондуктор может не только «на глаз», но и «на вдох».

Косвенным образом судьи ссылались на старый миф о «расовом запахе», согласно которому «черные» обладают крайне неприятным телесным запахом, не зависящим от доли «черной» крови или условий жизни человека. Интересно, что если в XVII веке к этому утверждению добавляли также тезис о крайне остром «животном» обонянии афро-американцев, то в XIX веке утверждали прямо противоположное — по-настоящему тонким нюхом наделены именно «белые». Нос оказывался куда более надежным инструментом определения расовой принадлежности, чем глаз: особый запах «черных» всегда их выдает, а особый нюх «белых» всегда его распознает.

Вне сомнения, никаких запаховых различий между расами не существует. Однако южане, стремясь сохранить сложившийся (классовый) порядок, не только придумывали не-визуальные модели расовых различий, но и перестраивали чувственное восприятие в соответствии с ними. Пассажиры «белых» вагонов в самом деле что-то обоняли, а пассажиры «вагонов Джима Кроу» в самом деле как-то пахли, но не столь важно, какими были эти запахи «в самом деле». Важно лишь, что поборники сегрегации со временем выработали бинарную систему сенсорных различий, в которой все «дурное» пахло «черным». Это и есть ольфакторная дискриминация.

Добрый день. Про роль обоняния и запахов в установлении и воспроизводстве расового неравенства можно для начала прочитать:

1. Книгу Марка Смита How Race is Made: Slavery, Segregation and the Senses (2006);

2. Диссертацию его аспиранта Эндрю Кеттлера Odor and Power in the Americas: Olfactory Consciousness from Columbus to Emancipation (2017) и переработку диссертации в книге The Smell of Slavery: Olfactory Racism and the Atlantic World (2020);

3. Обзорную главу Odorous Others: Race and Smell в книге Джонатана Райнарца Past Scents. Historical Perspectives on Smell (2014).

Пса Снупи, персонажа комиксов Peanuts, часто можно встретить на полуофициальной армейской символике. В 1966 году служащие 503-го химического подразделения Армии США, известного как «нюхачи» (The Sniffers), придумали свою вариацию Снупи. «Нюхачи» занимались тем, что облетали на вертолете территории над Южным Вьетнамом и при помощи аммиачного детектора XM-3, установленного в кабине, пытались вычислить расположение партизан. Потому маскотом 503-го подразделения стал Снупи с пропеллером, втягивающий ноздрями воздух. Кстати, по изначальной задумке, пса в Peanuts должны были звать не Снупи, а Сниффи (он ведь бигль).

На первой фотографии — карманный патч THE SNIFFERS // 503 CML DET. На второй — сержант Деннис Моейр, оператор детектора XM-3.

Женщины столь впечатлительны, что с легкостью перенимают запахи своего окружения! Если она была у молочника, то еще полдня молоком будут пахнуть ее руки, ее волосы, все ее естество. Если она ходила на рынок, то будет пахнуть как тарелка с супом — всякими овощами. В саду она пахнет сиренью или липами, или садом вообще. На горной лужайке — пастбищем или молодой порослью. Это тяжелая участь, ведь она пахнет и последним прохвостом, с которым ложилась, последним ублюдком и его гадкими испарениями, смердит его пороком! Она никогда не пахнет поэтами, потому что поэты держатся на почтительном расстоянии, — быть может, в силу художественного эгоизма! Как правило, женщины пахнут выскочками, которые всегда трутся неподалеку. В таком случае им проще простого перенять запах. Несомненно, благородным женщинам следует всегда оставаться на природе или в священном уединении своих комнат. Ведь вонь повсюду!

[Фрагмент эскиза Петера Альтенберга Über Gerüche из сборника Fechsung 1915 года, перевод с немецкого — мой.]

Зачастую запахи возникают как побочный продукт некоторой деятельности, например, готовки или стирки. Иногда эта связь может стать проблематичной, если деятельность пытаются скрыть, а источаемые запахи начинают привлекать к ней нежелательное внимание. Комендант Освенцима Рудольф Хесс в автобиографических записках упоминает о том, сколько беспокойства доставляли запахи руководству лагеря: «Уже во время первых проб сжигания трупов под открытым небом оказалось, что делать это постоянно будет невозможно. Когда была плохая погода и дул ветер, запах от горевших трупов распространялся на многие километры вокруг, что привело к тому, что население, жившее вокруг лагеря, стало говорить о сжигании евреев, несмотря на все усилия партийной и административной контрпропаганды».

С точки зрения руководства, запахи были непредвиденной стороной работы лагерей смерти, своеобразным «изъяном» планирования. Комендатуре приходилось изобретать способы «управления запахами», которые в большинстве случаев оказывались безуспешными. Подробные воспоминания об этом «управлении» можно найти в отчете унтершарфюрера СС Пери Броада, написанном летом 1945 года. Ниже выдержки по изданию Hefte von Auschwitz. Krakau: Muzeum w Oswiecimiu, 1966.

i. Старый крематорий в Освенциме находится в 100 м. от лагеря; сначала в этом здании думали сделать небольшой овощной склад <…> Тот, кто не был в курсе дела, не мог бы догадаться, что этот прямоугольный, живописно заросший пригорок, — крематорий <…> Однако все было иначе, когда начинал дуть ветер и голубой дым, выходящий чаще всего небольшими голубыми облачками, начинал стелиться по земле. Характерный острый запах сгоревший волос и мяса можно было почувствовать на расстоянии многих километров. Когда в печах сжигали одновременно 4–6 трупов и черные клубы дыма вырывались из трубы, или когда ночью поднимался из нее высокий бушующий столб огня, — тогда каждому становилось ясно, что представляет собой этот пригорок.

ii. Пришло время, когда все немецкие газеты начали кричать о Катыни. Это навело лагерное начальство на приятные размышления о могилах военнопленных. И в то же самое время рыбные хозяйства недалеко от Бжезинки, например, в Харменжах, стали жаловаться на то, что в больших прудах погибает рыба. Специалисты определили, что причиной этого было заражение грунтовых вод трупный ядом. Но это было еще не все. Когда летнее солнце стало сильнее пригревать землю Бжезинки, трупы, которые не разлагались, а гнили, начали шевелиться, и на потрескавшейся поверхности земли булькала черно-красная жидкость, распространявшая неописуемый запах. Нужно было как можно скорее что-то с этим сделать.

Гауптшарфюрер СС Франц Геллер, арестованный в 1945 году в Бельзене, получил приказ втайне выкопать трупы и сжечь <…> В течение нескольких недель в районе, окружавшем лагерь, не таком уж болотистом и даже живописном, можно было увидеть огромные беловатые тучи дыма. Хотя никто без специального пропуска не мог приблизиться к этому месту, запах и белые тучи над Бжезинкой подтверждали распространявшиеся слухи. Ночью ветер прижимал этот несносный дым к земле; никакой патруль не выдерживал с наветренной стороны.

Этим обстоятельством воспользовалось двое узников, которые понимали, что они ничего не теряют, а могут и выиграть. Их отсутствие заметили только через два часа, когда пересчитывали команду <…> Другой раз убежали с территории, где сжигали трупы, еще двое узников. Они воспользовались тем, что в результате страшной жары и одурманивающего запаха часовые совсем осовели. Узники бежали в разных направлениях, а снайпер СС Штрук до того оглупел, что не знал в кого стрелять.

iii. Гиммлер был недоволен освенцимскими методами уничтожения <…> огромные костры распространяли на многие километры такой запах, что невозможно было дышать. Несмотря на жестокие наказания болтливых часовых, невозможно было предотвратить того, что сладковатый запах и блеск огней ночью разносили вести о происходившем в лагере по близлежащим околицам.