Довольно часто я встречаю рукописи для анонимного рецензирования и уже опубликованные статьи, где исследователи не только игнорируют вариативную прагматику сетевых и устных текстов, но даже не различают нарративы и дискурсы, с которыми работают посредством количественных и качественных методов и которые выносят в заглавие и в методологию в качестве основной исследовательской единицы. Мне кажется, абсолютно очевидным, что не все цитаты, приводимые авторами в статьях для иллюстрации, и тем более реплики в сетевой переписке, являются нарративами (иными словами, историями с сюжетом), однако нам их репрезентуют в качестве таковых.

Разумеется, что у пациентского нарратива, в том числе сетевого, может быть множество задач, в том числе фатического характера, кроме, допустим, подбора адекватного лечения или снятия тревожности. Прагматику любого жанрового текста нельзя сводить к одной возможной функции, которую авторы презюмируют как ключевую и онтологизируют для периода беременности или какого-то иного контекста, который медицина считает своим экспертным поприщем.

Путая нарративы и дискурсы, бывает, что авторы репрезентуют конкретные рассказы беременных женщин как способы «коллективного управления тревожностью» или «коллективной интерпретации медицинской информации», которую они как будто бы замеряют для оценки какого-нибудь «коллективного доверия». Однако в отличие от дискурсов пациентский или любой иной рассказ как раз является индивидуальным способом репрезентации своей истории взаимодействия с медиком и/или медицинским учреждением.

Не все сетевые нарративы, добытые в телеграм-каналах, являются медицинскими. Строго говоря, медицинскими рассказами являются лишь те истории, которые нарраторы описывают в результате столкновения с медиками в медицинских пространствах, либо в дистанционном формате, если он надлежаще (легально) организован медучреждением. В целом повседневное онлайн-общение женщин в различных онлайн сообществах не сводится к обсуждению пациентских решений и медицинской коммуникации (содержание которой, как выше отмечено, строго регламентировано российским законодателем и регуляторами, в том числе в дистанционном формате).

Есть еще одна странность (недопустимая для тру антрополога), которой злоупотребляют исследователи, даже опытные, когда они необоснованно (не имея своей этнографии и включенного наблюдения, а только лишь опрос или корпус интернет-текстов) сравнивают сценарии поведения сетевых и оффлайновых пациенток в медицинских пространствах, кроме того, что взвешивают сетевую коммуникацию пациентов и конкретные реплики (в редких случаях нарративы) на предмет доверия или недоверия медицинской системе и наличия субъективной или «коллективной» эмоции (что бы последнее не значило, кроме оммажа Дюркгейму). Отсутствие включенного наблюдения не позволяет авторам домысливать за сетевыми нарраторами сценарии дальнейшего поведения в реальной жизни, а также замерять некое «коллективное доверие», сравнивать тревожных пацаиентов в чатах с нетревожными на приеме, якобы доверяющими легитимным источникам знания. Поиски авторами субъективной тревоги в репликах каналов или опросов не могут привести к автоматическим выводам о реальной коммуникации, о доверии пациентов медицинской экспертизе в моменты принятия пациентских решений в медицинских пространствах.

Отчасти речь идет про конфликтность и вариативность #эпистемологических требований разных дицсциплинарных кланов, однако не только, как видим.