Находясь под впечатлением добровольного academic housekeeping последних двух недель/месяцев, пожертвованного в пользу высокочтимой академии, изучаю историю законов об инфантициде. Не спрашивайте, как и почему моя золотистая надежда на междисциплинарный диалог столкнулась с каскадом вмешательств и нежеланными потерями..

Изучая инфантицид, нашла коллективную работу 2012 года под редакцией М.Г. Муравьевой, Н.Л. Пушкаревой с ужасными свидетельствами бытового насилия в женской повседневности: «Бытовое насилие в истории российской повседневности (XI-XXI вв.)». Издательство ЕУ СПб, 2012. Книга резонирует с вчерашними кейсами и выводами доклада новгородской исследовательницы Эльвиры Гептинг.

«Дела о побоях, издевательствах и увечьях составляют основную категорию дел. Их можно разделить на две группы: «простые» побои и квалифицированные, сопровождавшиеся выкидышами и/или увечьями. Побои также чаще всего сопровождались или предшествовали прелюбодеянию (с одной женщиной, с дворовыми девками и т.д.), являлись методом достижения экономических целей (принуждение жены переписать на мужа свое имущество), развода, часто заканчивались смертью жены. Побои могли наноситься мужем вместе с другими членами его семьи (чаще всего вместе с отцом). Изучение судебных материалов подталкивает к выводу о том, что побои действительно были неотъемлемой частью семейных отношений всех слоев русского общества: от побоев, увечий, выкидышей в результате жестоких избиений страдали дворянки (включая княгинь, графинь и других представительниц высшей аристократии), купчихи, горожанки, попадьи, крестьянки. Синод, в силу специфики своего положения, особенно в первой половины XVIII в., рассматривал большое количество дел о супружеском насилии, исходящих из дворянской среды, что привлекало внимание иностранцев и в очередной раз позволяло им писать о России как о варварской стране.<..>

Жестокое обращение и увечья часто приводили к выкидышам, что также воспринималось судом более серьезно, нежели побои без последствий. Марья Титовна Лопухина, жена стольника Степана Ивановича Лопухина, пережила несколько выкидышей (только два в 1730 г., в феврале и декабре), прежде чем ей позволили перейти под защиту дяди полковника Афанасия Прокофьевича Радищева.[289] Жена оконнишнего дела мастера Ивана Хлебосолова заявила своему духовному отцу на исповеди, что муж у нее выдавил младенца уже четвертого по счету. Освидетельствование показало, что у мертвого младенца голова была помята и череп вдавлен.[290] Прасковья Иванова, жена секретаря СПбДК Василия Иванова, в челобитной в Синод (в связи с конфликтом интересов) заявляла, что преждевременно родила младенца, который жив, но болен, после того, как «муж бил ее нагую веревками, топтал ногами и давил шею».[291] Дела о выкидышах обычно рассматривались светскими судами, куда духовные власти отсылали дела по окончании своего расследования (о разводе или о раздельном проживании). Уложение хотя и говорит только о выкидыше в результате действий постороннего лица, однако относит преступление это к разряду серьезных и предполагает жестокое наказание (кнут нещадно, гл.XXII, ст.17-18).<..>

Беспрецедентный произвол помещиков в условиях крепостного права имел те же корни, что власть мужа над женой или самодержавная власть российских правителей: женская сексуальность становилась объектом и символом данного произвола. Сексуальная эксплуатация крепостных женщин была постоянным напоминанием свободным женщинам дворянского происхождения о том, до каких границ может простираться власть мужа по отношению и к ее собственному телу. Трудно оценить, насколько дворянки сочувствовали крепостным женщинами. В изучаемых делах в случае положительного исхода женщины, состоявшие в прелюбодейной связи, даже если они были изнасилованы, все равно подвергались наказанию (как правило, плети и отсылке в монастырь в тяжкие работы на несколько месяцев), и дворянки использовали их в своих интересах, но в деле Солнцевых-Засекиных княгиня Марфа Петровна защищала свою дворовую Ульяну, которую князь изнасиловал, и пыталась взять ее с собой к брату.»