Boris Dralyuk

Facing the Music

My aunt, who in her mild imagination
was Ginger Rogers lacking an Astaire,
lived to the last a notch above her station,
an exiled queen propped up by Medicare.

A mirrored sideboard’s porcelain swans and swains
(no Meissen, some Limoges, all very late)
amount now to the bulk of her remains:
even en masse, the daintiest estate.

Bring bubble wrap and drive them to the thrift store.
It’s not our place to ponder the true worth
of fragile imitations, fortune’s gifts for
ladies of noble taste and common birth.

Чем это закончилось

Тетушка, скромно воображавшая себя
Джинджер Роджерс, недоставало только Фреда Астэра,
до последнего вздоха жила по высшему классу,
как королева в изгнании на попечении медстраховки для пожилых.

Зеркальный сервант с фарфоровыми лебедями и пастушками
(не Мейсен, несколько лиможских, всё недавнее)
составляют теперь ее останки,
массу изящных безделушек.

Завернем в полиэтилен и отвезем их в секондхэнд.
Не наше дело гадать реальную ценность
этих бьющихся копий, это подарки судьбы для
дам благородных стандартов, простолюдинок по рождению.

Перевод и
#выбор_марины_темкиной
(Опубликовано: The Atlantic, October 2026 issue.)

При первом прочтении стихотворение написано об объектах материальной культуры, оставшихся после смерти близкого человека. Тетушка автора, похоже, прожила жизнь с достоинством, с некоторой претензией на высший класс и позволительной страстью к прекрасному, будь то бальные танцы или фарфоровые статуэтки. Социальное положение иммигрантки на американской пенсии для пожилых, возможно, позволило ей съездить во Францию и привезти эти сувениры, или она могла собирать их в тех же сэконхэндах, куда они и возвратятся, согласно намерениям автора. Может быть, эти безделушки свидетельствуют о некоем желании сохранить европейскую идентичность, хотя бы эстетику декора. Девочек советского послевоенного поколения — нас, бумеров, — бальным танцам учили в школе, а в Америке танцевальные школы для детей и взрослых — всегда обязательно имени Фреда Астэра — имеются практически в каждом населенном пункте. Об этих статуэтках “не Мейсен”, возможно, из Лиможа, Борис Дралюк, поэт, переводчик, редактор журнала Nimrod International Journal. профессор (University of Tulsa), говорит с предельно прозаической-иронической интонацией, как бы понижая качество и этих фарфоровых безделушек и свои эмоции. Он зарегистрировал этот момент своей жизни, когда все как будто замедляется: моторика движения, действия и мысли подчиняются памяти об ушедшей жизни. Те, кому пришлось освобождать квартиры близких от их мебели, одежды и утвари, знают, какая это нелегкая эмоциональная работа иметь дело с как их называют в Америке, “сентиментальными ценностями”. Стихотворение об этом и о круговороте фарфора в природе, и еще о том, что жанр исповедальной поэзии вечен.
Покойная Светлана Бойм, профессор Гарвардского университета, одно время занималась изучением интерьеров нашей общины и изумлялась, что почти у всех в сервантах — они покупались на Брайтоне в магазинах итальянской мебели — стояли разной величины морские раковины, от гигантских до маленьких, привезенные когда-то из отпуска на Черном море, и как раз такие фарфоровые статуэтки. У кого немецкая овчарка, у кого лыжница или теннисистка в манере соцреалистического счастья. Конечно, это не может считаться серьезной социологией рандомных интерьеров, поскольку Светлана Бойм собирала информацию по знакомым и знакомым знакомых, но все же какое-то представление об эмигрантском интерьере она описала. Мы обсуждали тогда содержимое этих интерьеров, похожее на международный социологический (абсурдистский) проект-исследование Комара и Меламида “Выбор народа”, размышляли, какую картину хотят иметь люди в своем интерьере в разных странах.
Я росла в большой ленинградской коммуналке. На письменном столе в нашей комнате стоял фарфоровый Пушкин высотой примерно сантиметров пятнадцать с вдохновенным золотым пером, вернее, он сидел за довольно неуклюжим круглым столиком, типа садового. Кто-то из родственников подарил его моему брату на окончание школы. Мне было семь лет, когда тот старый стол достался мне как первоклашке вместе с Пушкиным, мозолившим глаза радостной лёгкостью творчества, за что часто бывал повернут к стенке. Надо сказать, что у некоторых родственников и соседей в моем детстве еще сохранились настоящие французские фарфоровые безделушки музейного качества, либо непроданные (или наоборот купленные?) в период НЭПа или в блокаду. После 17-го года (прошлого столетия) пролеткульт приговорил такие статуэтки как мещанские, но почти сразу, уже в 20-ые годы, апроприировал эту малую форму в целях пропаганды нового правящего класса рабочих и крестьян вместе с матросами и красноармейцами. В 30-ые годы пропаганда велась уже в эстетике соцреализма и произвела некоторое количество коллекционного китча. С 50-х годов этот жанр расцвел массовым производством, что знаменовало некую реабилитацию, послевоенное возвращение к (буржуазному же) уюту. “Какова реальная ценность этих бьющихся копий” — вопрос, скорее, антропологический. Стихотворение затягивает в этот интерьер, в его эмоциональную насыщенность прощания с близким человеком, с его милыми или смешными привязанностями, но также и с поколенческим пластом культуры, его переставшим быть стильным возвратом к консьюмеризму или тоской по транзитному объекту из времен прекрасной эпохи бабушек и дедушек.

#комментарий_Марины_Темкиной