Текст Александра Фральцова относится к документальной поэзии (для данного автора, кстати, совершенно не характерной) и создан по мотивам презентации одной недавно вышедшей поэтической книги. Какой именно — не имеет значения. Похожие реплики могли прозвучать на многих подобных мероприятиях, и главным героем этого текста является сам язык разговора о поэзии. Такое можно встретить и в рецензиях, и в статьях — да и в целом стандартные приёмы околопоэтического конферанса тесно переплетаются с инструментарием комплиментарной критики. Ограничиваясь лишь монтажом реплик, Фральцов, кажется, не столько иронизирует над подобной речью, сколько изучает её с некоторой долей лукавства — попробуем и мы проследить на примере данного текста типичные черты этого языка.

В первую очередь, обращает на себя внимание ультимативность, стремление назначать вещам и понятиям смысл, утверждая его в виде непреложных истин: «Я скажу вам что происходит», «Это нельзя представить но нужно», «СТИХОТВОРЕНИЕ ЗАНИМАЕТ СИЛЬНУЮ ПОЗИЦИЮ». Да, это так себе сочетается с повсеместно декларируемым демократизмом поэтических сообществ, но не будем придираться, а вспомним, что намерение воспринимать что-то аксиоматически говорит о чувстве уязвимости, страхе потерять опору, который и сублимируется в подобных ультиматумах. Другими словами, говорящий о поэзии в подобном тоне, возможно, подсознательно тревожится из-за её хрупкости.

Во-вторых, многие озвученные в тексте тезисы по сути повторяют представления о поэзии, известные ещё с эпохи романтизма: перед нами нечто загадочное, воспринимаемое интуитивно, существующее по высшим законам природы: «Непонятный, непрояснённый статус объекта / делает эту книгу завораживающей», «нереализованные прикосновения, / аффекты и экстракт воздуха», «использовать стихии против них самих». Всё это специфически переплетается с типичными постструктуралистскими заходами про то, как поэзия должна от чего-то «увиливать», выходить за границы какого-то опыта и что-то «радикально» обновлять. И то, и другое свидетельствует о желании придать поэзии сакральный статус — и вновь отсылает к разговору о её хрупкости и уязвимости.

В-третьих, предельная насыщенность подобного языка терминологией, над которой не подшучивал только ленивый, доходит в тексте Фральцова до кристально сияющей чистоты: отрезок про «парадигматический кунштюк» следует поместить в палату мер и весов как эталонный образец высказывания о поэзии. Дезориентация, наступающая при его многократном прочтении, нуждается в дополнительном осмыслении — возможно, говорящий и сам в некоторой степени дезориентирован, и забивание наукообразных свай посреди абстрактных метафор помогает ему освоиться в хаосе и почувствовать хоть какую-то почву под ногами. Ну а иногда это просто красиво: «оксюморон тянет руку к дизъюнктивному синтезу» — разве не круто, как будто Oxxxymiron тянется к синтезатору.

У кого-то может возникнуть вопрос: ну и что? Не маловато ли всех этих наблюдений для того, чтобы строить на них поэтический текст? Или ещё шире: в чём поэзия в тексте Александра Фральцова? Мне кажется, она проявляется в неожиданных вторжениях мира, лежащего за пределами внутрицехового разговора о «десубъективированном субъекте»: строптивый «компьюктор», отказывающийся включать видео, бабушка, ругающаяся на «американские клёны», «пластиковые ночники в форме грибов» и т.п. На мой взгляд, эти мелочи куда лучше подходят на роль опоры, помогающей смириться с хрупкостью поэзии — впрочем, не буду лукавить и говорить, что всё понимаю.

#комментарий_МА