Атака крысы

В ближайшие часы обсудим с Игорем Порошиным проблему футбола как имманентного распределения благсловения и проклятия, а также нахождения места там, где места нет.
А в воскресенье вместе с Антоном Сюткиным приглашаем всех непосредственно наблюдать процесс распределения проклятия и благословения в реальном времени.

Лурианская теория гильгуля (метемпсихоза) как имманентизация вопроса о переселении душ путем его превращения в вопрос о расположении.

«Ирония судьбы» и «Гараж» - продолжение этой имманентизации.

И: в наивысшей степени неисправимое и по видимому не поддающееся исправлению до конца для меня - причинять боль тем, кто тебя любит и на тебя надеется. Это тяжелее всего. Обманувшие чужие надежды находятся в последнем кругу ада вместе с Иудой. Но в мире где не было бы Иуды, не было бы поцелуев (так сказал на моей паре по Лейбницу один студент, к сожалению, шепотом и так, что я этого не слышал. Впрочем, все к лучшему в лучшем из возможных миров: та, кому он это сказал, через несколько лет мне об этом рассказала).

А хотел-то ведь про пропадающие во время стирки носки написать.

«В мире имеется неисправимое» - «каждый может исправить то, что ему нужно исправить»: совмещение этих двух тезисов определяет позицию материалистической диалектики.
Здесь также становится ясно видна ее связь с общей теорией перевоплощений. Для всякого неисправимого есть тот каждый, который может его исправить. Мое столкновение с тем или иным неисправимым указывает на необходимость перевоплотиться в того каждого, для которого это исправление возможно.
Неисправимость же в целом указывает на невозможность для каждого стать всеми. Здесь, однако, решением может оказаться видимость и прозрачность друг для друга составляющих мира четвертого завета. Теория перевоплощений должна быть дополнена поэтому теорией делегированного оргазма. (Сплетня - тень этой прозрачности мира будущего в нашем мире).

Единственное знание, которое нам по настоящему необходимо (и одновременно единственное, которое может быть по настоящему веселой наукой) - это материалистическая теория перевоплощения. (Есть мнение, что необходима также развитие методологии чтения мыслей, но думаю, чтение мыслей - один из подразделов этой веселой науки: нет лучшего способа прочесть чьи-то мысли чем временно в него перевополотиться).
(Upd. Есть также мнение, что я превращаюсь в Вильгельма Райха. Но думаю мне до этого еще далеко. А некоторая доля Райха не помешает).

Придумал героя, наделенного следующей сверх-способностью: перед боем он выкалывает себе глаза, и от боли и ярости у него появляется внутреннее зрение, которым он видит от одного конца мира до другого. С помощью этого внутреннего зрения он побеждает всех врагов, а затем, когда бой кончается, также с его помощью выращивает новые глаза, которые это внутренее зрение блокриуют, и начинает видеть как обычно до следующего раза.
Осталось понять как этого героя должны звать.

Один из главных анти-гностических манифестов 20 века

https://youtu.be/EY4y-QdpXwk?si=AT-VcrmrktANpZh4

О практической философии и средствах превращения гиликов в пневматиков

Стихотворение про океан смерти из “За миллиард лет до конца света” Стругацких (“Сказали мне, что эта дорога ведет к океану смерти/ и я с пол-пути повернул назад/ с тех пор так и тянутся передо мною глухие окольные тропы”) сильно повлияло на меня в подростковом возрасте и наверное стало вообще одной из базисных жизненных установок (которая затем была теоретически развернута и в коинсидентальной философии).

Однако в этом стихотворении (да и в самой повести) описывается достаточно редкий простой случай, когда препятствующие прояснению и знанию силы действуют напрямую и говорят все как есть. Гораздо чаще (особенно имея дело с теми, чей идеальный образ себя основывается на готовности идти до конца) они действуют более хитро. Они говорят: “Да разве этот путь ведет к океану смерти? Это вообще непонятно что, да и пути тут нет никакого”. Или также они говорят: “Разве такой путь может вести к прояснению? Он слишком ясный и прямой для этого. И ты идешь по нему просто потому что чувствуешь, что обязан, и боишься свернуть, а значит не готов к подлинной свободе. А вот эти едва заметные тропки - вот они-то ведут к настоящему знанию”. По сути дела, все это конечно лишь разные имена для угрозы “океаном смерти” - силы внешнего достаточно искушены для того, чтобы угрожать каждому именно тем, в чем для него заключается смерть.

[2/2]

При этом следует ясно отличать расходование от бесцельный растраты. Бесцельное - это имя для прояснения, дающееся тем, кто все еще слишком связан с целью, овеян ее тенью. Только то, что требует прояснения, обладает исключительным и высшим правом. Это требование проявляет себя в посягающих на нас и претендующих на то, чтобы быть нами, линиях следования, складывающихся в войну миров и войну судеб. Каждый человек это война. Но за той яростью, с которой стороны этой войны ополчаются друг на друга и претендуют на захват территории “я”, стоит смутное понимание того, что только находящееся на этой территории может избавить эти миры от них самих, выделив в каждом из них оптимальные фрагменты и таким образом разрешить существовать миру лучшему-из-возможных.

(“Находящееся не территории” здесь правильная формулировка: оно именно находка, которая может произойти если миры будут по настоящему непримиримы в сражении друг с другом. Ничего нет - но все может быть найдено: и прежде всего находится свобода.Она только и возникает в высвобождении территории, на которую претендуют миры, и которой без этой претензии бы не было, высвобождении именно как предмета их взаимной претензии - и уже с опорой на это высвобожденное в обращении к самим этим мирам, обращении которое позволяет расколоть каждый из них и из осколков собрать - не новый, потому что ничего нового тут нет, все уже было - но лучший).

Все мы топливо в пожаре революции Все расходуется ради спектакля прояснения. Но наряду с моим спектаклем прояснения существует также и спектакль прояснения другого. Сразу, однако, следует заметить, что это неверная формулировка - или как раз верная, смотря что иметь в виду под этим “рядом”, о котором идет речь в “наряду”. Спектакль прояснения может обрести свои окончательные черты только если он входит в соприкосновение со спектаклем прояснения другого. Здесь-то и возникает возможность совета и модерирования: расходование меня и другого в моем спектакле может быть приведено в соотношение с расходование другого и меня в его спектакле. В этом момент мы говорим другому: нам надо поговорить. И эта двойная бухгалтерия - единственное, о чем действительно надо (имеет смысл, интересно) говорить. Это разговоры, которые раскрывают глаза.

Коинсидентальное общество - это общество зрячего взаимного расходования. Это общество, где все заняты тем, что расходуют друг друга, все говорят о том, как расходуют друга друга - и где это расходование становится тотально видимым. В современном мире подобного рода видимость представлена в виде сплетни - но предсталена искаженно и косвенно. Сплетня оклеветана и дисквалифицирована. Не шизофрения и не прокрастинация, а сплетня - это тот класс в себе, униженный, отвергнутый и презираемый, который станет всем. “Бродящий со сплетней раскрывает тайну” (Притчи 20:19). Сплетня - это прото-разговор, делающий видимым спектакль взаимного расходования: войну и обмен, которыми мы занимаемся всю нашу жизнь, и о котором рассказываем друг другу - но как будто тайком и стыдясь.

Коинсидентальная этика позволяет перестать стыдиться. И переставшее стыдиться, бывшее ничем, становится абсолютом, становится Богом, восходящим из перебродившего. Ибо Бог есть расход. И поскольку любовь это ничто иное, как возможность взаимного беспредельного расходования, Бог есть также и любовь.

[1/2]

Нас, коинсидентологов, зачастую упрекают в том, что мы используем других и относимся к ним как к расходному материалу. Эти упреки, конечно же, полностью обоснованы. С точки зрения коинсидентальной этики, главный вопрос, регулирующий отношение к другому - это вопрос о том, каков наиболее оптимальный способ израсходования его в нашем коинсидентальном спектакле. Впрочем, в этом отношении у другого нет никакой исключительности: тот же вопрос об оптимальном способе расходования является также и вопросом, определяющим наше отношение к любому явлению, с которым мы имеем дело - и прежде всего к самим себе. Но этого мало: мы также признаем и за другим полное право (и обязнность) определять свое отношение к себе и нам ответом на вопрос об оптимальном способе израсходования, который диктуется его спектаклем прояснения. Можно сказать, что речь здесь идет об обратном категорическом императиве: поступай так, чтобы всегда относиться к человечеству в своем лице, и в лице всякого другого, как к материалу который должен быть оптимальны способом израсходован, и никогда не относился бы к нему как к цели.

Этот принцип расходования хорош прежде всего своей честностью. Коинсидентолог (и в этом отношении он поступает как настоящий философ) никогда не говорит человеку, что ему следует делать. Коинсидентология это разрешение: разрешение делать то, что вы и так делаете, но от чего отделены предрассудками и страхом (и оттого отделены от самих себя, и ведет бесконечные и надоевшие вам же самим пустые разговоры, разговоры ничего и никого не касающиеся, вместо того, чтобы говорить о том, что вам по настоящему интересно).

Страх этот заключается прежде всего в боязни быть израсходованным самому. Главный тупик всех современных этик заботы связан с тем, что они обыкновенно служат маской для нашего желания расходовать других, при этом пытаясь сохранить себя. И даже когда мы казалось бы заботимся о том, чтобы не использовать других, мы тем самым используем их - хотя бы для того, чтобы сохранить себя как заботливых и бережных. Здесь начинаются дурная бесконечность петель, в конечном итоге ведущая к тому, что и мы, и другой и наша забота оказываемся используемыми Имманентным Невозможным в самой его глупой и безнадежной форме: концентрических кругах черных дыр вины, маскирующих упрек в неспособности по настоящему тратить себя и другого под упрек в неумении себя и другого сохранять. (Ты ничего мне не должен, я делаю это просто так! - да, но за это просто так я становлюсь твоим вечным должником, потому что уж этот-то долг точно никак невозможно оплатить).

Да, мы пускаем другого в расход, и это самое лучшее что с ним можно сделать. Но мы пускаем туда и себя. А если не пускаем, то обречены бесконечно топтаться у входа жалуясь, делая вид, что нас не пускает кто-то другой, а не мы сами. Перед повернувшим назад из-за того, что путь, по которому он шел, по слухам ведет к океану смерти, навсегда будут тянуться только глухие и окольные тропы.

- Странно, что ты любишь Блока. Ведь он депрессивный и про отчаяние, тебе это обычно не нравится. И ты поэтому не любишь меланхоличную музыку.
- У него действительно много моментов, когда он депрессивный, но это скорее его срыв и неудача (поэтому сам он не любил тех, кому нравились его стихи из второго тома). Разве «Шаги командора» - это про депрессию или отчаяние?
- Шаги командора страшные.
- В том-то и дело. Вообще, депрессия и отчаяние - только способ загородиться и спрятаться от настоящего страха.


- Вообще, все просто. Есть те, кто знает, и те, кто не знает. Блок знал.
- Знает что?
- Знает вообще.
- Но разве это не возвращает нас к гностическому разделению на пневматиков и гиликов?
- Нет, потому что любой не знающий может стать знающим. Это зависит только от него. От этого правда еще хуже - они сами виноваты.
- Опасно.

Коинсидентальные выходные: завтра вечером начинаем серию встреч, посвященных взаимоотношениям искусства и к-теории:

https://t.me/dahlbooks/5864

[2/2]

6. Появление нейросетей приведет к неминуемой девальвации всего Имманентного Невозможного. Оно, безусловно, сделает не нужной, лишенной окружающей ее ауры и онто-экономической нагруженности большую часть того, что делается в современной академии и современной культуре (А они действительно были окружены аурой? И действительно были кому-то нужны? Или мы давно уже чувствуем, что их важность стала мнимой, и центр тяжести сместился?). Да, "язык перестаёт быть приветствием, криком, подарком, одой, обещанием, сигналом тревоги." - но эти ламентации жрецов Имманентного Невозможного сродни переживаниям о том, что наш электрический свет - это жаликий эрзац и подмена того огня, который возникал от удара молнии, найти который в тлеющем мхе было редкой удачей и даром богов, и который следовало хранить десятилетиями, окружая торжественными обрядами и ритуалами. Да, конечно, это совсем не тот огонь - но нужен ли нам тот? (Иногда нужен, да - но мы всегда можем пойти в лес и равзести там костер. А потом вернуться в свою квартиру с электрическтов и газовой плитой).

7. Главный вопрос при этом, конечно - это вопрос о том, для чего высвобождаются силы. Именно отсутствие ясного ответа на него приводит к апокалиптическим прогнозам по поводу ненужности человеческого - или к тщетным (как и все луддитские призывы) проектам "великого отказа" от ИИ. Однако ответ давно уже в нашем распоряжении.

8. Освобожденные от необходимости превосходить себя и творить новое, мы можем обратиться к по настоящему важным вопросам: вопросам распложения, имманентного благословения и проклятия, простого знания. Направо или налево повернуть в ходе прогулки по городу, как и какой заварить чай, какой сварить суп, как починить сломавшуюся прищепку, и как с помощью всего этого сделать реальность более реальной, расположенной к нам и к самой себе. Нейросети берует на себя ношу Имманентного Невозможного для того, чтобы мы наконец смогли заняться вопросами мира прояснения - так, как они проявляются и равзорачиваются в непосредственно повседневном.

9. Может показатсья, что речь идет об отступлении в область малого и неважного, о своего рода детской позиции, которая оставляет заботы о главном взрослым (машинам), для того, чтобы мы могли предаваться незначитальному и ненужному. Однако это результат взгляда на ситуацию все еще с точки зрения ИН. Поэтому необходимо онто-экономическое перераспределение значимого и незначимого - и именно к нему нас подталкивает в том числе появление нейро-сетей. "Если Господь не построит дом, зря трудились строители": имманентизация и автоматизация модерна была до сих пор направлена на строительство - настало время сделать ее объектом превую часть стиха.

10. Речь идет о появлении новой области знания, которая соединит в себе «Науку ДП» Берроуза* и хасидское смещение практики «поднятия искр святости из оболочек нечистоты» в область бытового и повседневного, японский «путь матстерства» и способ жизни обэриутов**.
Не нужно тешить себя иллюзией, что нейросеть не может быть настоящим героем и настоящим творцом. Пусть они возьмут это бремя на себя. Это освободит нас для того, чтобы заняться тем, чего нейросеть действительно не может: быть секулярным святым, человеком простого знания и четвертого завета.

* «В этот прохладный серый день полковник решает перенести свое время в настоящее. Он смотрит на предметы на обеденном столе подсчитывая сколько понадобится движений, чтобы их убрать. Он измеряет расстояние от стула до стола, как отодвинуть стул и встать не задев ногой о стол. Он отодвигает стул, встает.Плавными точными движениями вытирает тарелку деловым приложением к "Таймс", складывает газету аккуратным треугольником, относит тарелку, нож, вилку, ложку и кофейную чашку на кухню, уверенно и ловко моет и расставляет по местам. Прежде, чем сделать первое движение, он рассчитал все последующие.»
** «надо быть неспособным, несообразительным», «это единственное, чем я горжусь: вряд ли кто так чувствует гармончиность в человеке, как я… И это совсем не правильность черт. Можно быть одноглазым и гармоничным.»

[1/2]

1. Появление нейросетей ничем качественно не отличается от любого другого этапа развития техники.

2. Также как и всякая новая технология, нейросети освобождают человека от необходимости заниматься той или иной областью деятельности, беря ее на себя. В результате эта область деятельности подвергатеся онтологической девальвации, и, как следствие, пусть даже и сохраняя прагматическую важность, перестает быть возможным полем для размещения символического капитала (историк Боаз Хус объясняет, например, таким образом, появляение лурианской каббалы: изобретение книгопечатания и появления печатной версии "Зогара" обесценивает то, что было до этого главным умением каббалиста: помнить наизусть текст и быть носителем сакрального знания. Это вызыввает необходимость перепоределения заново того, что значит быть каббалистом) . Человеческие силы при этом оказываются высвобожденными для новых видов деятельности (с точки же зрения предшествующего онто-экономического распределения значимости, не принимаюдего во внимание возможность этих новых видов деятельности, это всегда будет восприниматься как коллапс и деградация. огонь, зажигаемый с помощью спички или нажатием выключателя, не обладает больше той онто-экономической значимостью, которой обладал огонь, поддерживаемый жрецами в пещерах - но эта значимость перемещается в другие области. Оплакивание же культа огня - это точка зрения ставших ненужными жрецов).

3. Особенностью нейросетей является то, что они берут на себя (по крайней мере, в облатси связанной с языком и логосом в самом широком смысле) всю деятельность по производству Имманентного Невозможного в двух ее основных видах: трансгрессивно-садистском, основанном на постоянном самопревосхождении, выходе за пределы возможного - и мазохистско-резоанасном, основанном на производстве нового путем удерживания вместе взаимно-несовозможных миров. Нейросети способны (или в ближайшее время станут способны) постоянно переписывать самих себя, выходя за пределы того, что было возможно ранее, и постоянно создавать новый контент: неожиданные и парадоксальные объекты, произведения, образы, проекты. Человеку же всем этим заниматься больше будет не нужно.

4. Но это новое не будет по настоящему новым, и превосхождение не будет подлинным превосхождением! - таков самый распространенный аргумент противников нейросетей. Тут можно увязнуть в бесконечных спорах по поводу критериев подлинности нового и героичесчкого. Однако гораздо более трезво будет заметить, что этот упрек в неподлинности - встроенная черта всей области Имманентного Невозможного. Иными словамм, новое всегда не достаточно ново и уже в момент своего появления находится на траектории ведущей к тому, чтобы стать старым; и точно так же превосхождение собственных способнсотей всегда находится на пути к тому, чтобы стать нормой, доступной каждому. Нейросети лишь наглядно демонстрируют эту истину.

5. Однако появление нейросетей ведет к отупению и снижению концентрации! И это тоже верно, но точно так верно, что мускулатура современнного человека развита куда меньше, чем его предка, которому приходилось охотиться или копать землю. Память того, кому уже на надо заучивать наизусть сакральные тексты также становится хуже. Это, однако, не исключает того, что современный человек в целом более здоров, чем его предки и живет в среднем гораздо дольше, и помнит больше (по крайней мере если иметь в виду под памятью базовую способность к ориентированию в разных областях, а не точное воспроизведение содержаний, которое превращается в атавизм вроде копчика оставшегося от хвоста).

Коинсидентальные будни:
завтра, 26.03 в Петербурге читаю лекцию про обэриутов и простое знание. Попытаюсь разобраться, почему обэриу меня всегда одновременно раздражало и восхищало.

Еще коинсидентальные выходные:
27.03 в Москве вечеринка с участием давних попутчиц к-движения.

Коинсидентальные выходные:
уже завтра, 21.3, в Петербурге в трансгрессивные 11 утра - коинсидентальная секция на конференции ВДНХ в Европейском Университете. Обсуждаем последние новости и сплетни к-движения: жестовое, оптическое, шехина и gossip turn.

А в воскресенье в Москве на 12 фестивале Кузлесфест выступлю с рассказом про акцию «перезачет/перезачат», включающим исполнение к-репа про Ленина и оленицу и развернутый комментарий к нему.
Специально для читателей канала - льготные билеты по промокоду «Ленин и крыса».

Иногда в ответе важен не столько сам ответ, сколько то место, в котором, как оказывается благодаря этому ответу, мы уже давно находимся ("Шла баба с тестом, упала мягким местом. Чем ты думаешь?" - эта детсадовская первосцена-вопрос вообще фундаментальна для мысли, требуя от нее определить свое место и отделиться от гностического мифа о падении вечно-женского как начале творения).

Та настоятельность, с которой нам себя навязывал вопрос, оказывается лишь побудительным импульсом, заставляющим признаться в том, что мы давно уже переместились в новые края. И как только это признание осуществлено, вопрос и ответ теряют свою значимость и остаются позади - поскольку они были нужны только как средство передвижения.