Потекла по щеке Оливера слеза, но и ее бесцеремонно сорвал с кожи ветер. Тогда что-то и переменилось. Вдруг стали глаза холодными, злыми, преданными. Ожесточились тонкие молодые губы, побледнели. Щетина словно наросла. Глухими шагами, надвигаясь с вызовом на ревущий громом горизонт, отправился юноша к единственной родной крови.
У тёти Кэтрин были ласковые голубые глаза, наливистые розовые щёчки, и вообще все лицо было округлое, милое, с вечной печалью, из которой рождалось удивительная беззубость, всепрощение, жалость ко всему живому. Ни к кому тётя Кэтрин не оставалась безучастной. Услышав стук поздней ночью, Кэтрин почувствовала сразу, что произошло что-то непоправимое. Она была вдова, некому было прийти. Ни ночью, ни днём не водились в этой жалкой квартирке гости.
За дверью постучали настойчивее, и Кэтрин стала быстрее, ловчее натягивать теплые носки и халат. Взъерошенная, взволнованная, она открыла дверь и увидела Оливера Уильяма Тейлора бледным, грязным, потрёпанным расходившейся, разбушевавшейся ночью.
—Оливер! — воскликнула женщина, но юноша перебил почти сразу.
—Тетушка, мне надо переночевать у вас. Буквально дня два.
Ни объяснений, ни иных просьб не последовало. Тетя Кэтрин растерянно моргнула, отскочила от входа и затрепетала, закрывая рот ладонью.
—Промок-то как! Заходи, конечно! Ох, батюшки, как исхудал... Конечно, живи, живи, сколько понадобится! Мамочки, как волосы-то растрепались... А ноги, ноги-то — как у козлёнка!
Хотела было Кэтрин броситься раздевать, сушить, да кутать в сухое, но резко оттолкнула ее задубевшая, ледяная рука.
—Не стоит, — отрезал Оливер и, не задерживаясь на пороге, без приглашений и совещаний выбрал себе комнатку сам, прошел в нее, закрыл дверь на замок, отделяясь от внешнего мира, в котором осталась суетившаяся тетка, и в измазанной непогодой одежде лег на белоснежные простыни, тут же засыпая.
Однако спал он на этой кровати вовсе не две ночи, как собирался, а два месяца. На следующий же день после заселения новоприбывшего зазвонил телефон и кто-то в трубке осведомился у тети Кэтрин, у нее ли находится чей-то сын. Ответ последовал утвердительный, а затем трубку положили. Каждую неделю приходили деньги. Одна и та же сумма. Оливер не брал. Кэтрин сначала пыталась заставить его уговорами, потом, за неимением лучшей идеи, незаметно стала вкладывать присланные бумажки ему в карман куртки. Вроде бы не выбрасывал. Стало быть, так и примирился. Ещё Уильям приносил продукты. Может, поручал кому-то, но каждый понедельник, как только откроешь с утра дверь, собравшись на работу — так сразу и встретишься нос к носу с пакетом, забитым доверху мясом, сыром, овощами и фруктами. Оливер принципиально не ел первые три дня ничего. Отощал ещё больше...
—Оли, ты совсем как мумия стал, ну глотни бульона... Куриный, милый... Слышишь? — шептала с сострадательными взглядами тетя Кэтрин, склоняясь над юношей, скомкавшимся на кровати жалкой лепёшкой.
На четвертый день голод взял свое. Несколько яблок покинули холодильник, затем стали пропадать яйца и лук на завтрак, обед и ужин, в последнюю очередь — нормальная еда.
Один раз отец прислал даже две банки варенья и небольшой шоколадный торт. Это потому что в ту неделю у Оливера закончилась учеба — он расстался со школой. Написал все экзамены и вышел на каникулы. Отцу — ни слова. И вообще ни с кем не поделился. Пришел просто домой вечером, а на следующий день никуда не надо было, отсыпался до полудня. Шоколадный — потому что такой больше всего любил юноша.
Но и это не растопило заледеневшее молодое сердце. Он оставался безжизненным, будто оболочка его из мяса и кожи, как квартира, пустовала, а арендатор давно уже съехал, оставив после себя голые стены. Странно было смотреть на подростка, который не улыбается, не смеётся, не ходит на свидания с девчатами и не горит к жизни пламенной любовью ещё не разочарованного сердца. Оливер, — какой он странный!, — как будто сразу родился разочарованным стариком, презирающим жизнь во всех ее проявлениях, тяготеющий всем, что имеет и всем, что не имеет.
