Добираться до милой старушки Луизы в душном автобусе было испытанием, если не пыткой, особенно если тебя окружают надушенные дамы, на духи и туалетную воду которых у тебя аллергия. Дженнифер то и дело почесывала нос, вскоре дышать была способна уже только ртом, а воздух в этой консервной коробке становился все более затхлым и прелым.
—Какая духота! — обмахивался кто-то газетой справа.
—Ну просто парилка! — поддержал визгливый голос слева.
Кто-то вступал в распри, кто-то вел спокойные дискуссии, но исключительно неприятным тембром голоса, и в конце концов чувствительные височки юной писательницы заныли, затрещали, и светленькая головка разразилась ужасной болью. Никольсон была знакома с подобными приступами, потому умела терпеть их выносливо. Но дух, само настроение превращались в скверную кашу раздражения и капризности. И небо казалось неправильного оттенка, и желтенький воротничок на даме у окна отвратительно по-Тэффински¹ трепыхался и отливал лимоном, когда водитель наезжал на неровности дорожного полотна, и весь салон наполнялся охами, вздохами, падающими людьми и теми, кто пытался поднять их.
Свежий воздух ударил в лицо освежающей позечиной, стоило только вылезти на нужной остановке. Добротное здание с множеством квартир по четыре, по пять комнат находились в трехэтажном вытянутом здании. Именно в нем, за дверью со значком №50, обитала миловидная Луиза. А с ней — 35 фунтов за аренду². Собственно, с порога старушка сунула молодой девице конверт с деньгами, даже не успев поздороваться.
—Чудесное качество — бесцеремонность, — миссис Грей! — ослепительно улыбнулась Дженнифер, укромно засовывая полученное во внутренний карман сумки. Пальцы двигались ловко, быстро, и казалось, что деньги из них неспособны утечь.
Луиза, растянув обвислые морщины в ответный любезный оскал, отметила это:
—Американку в тебе можно разглядеть без лупы, Дженни. Заходи. Хвораешь, что-ли? Носом хлюпаешь.
—Ах, тетушка, если бы! Нанюхалась отвратительных духов, пока добиралась до вас. Мода щас, что-ли, смердеть³?
Девушка легко и без стеснения протиснулись на кухню, уселась на подоконник, скрестив гладкие бледные ножки. Помещение было небольшое, но очень уютное. Широкое окно пропускало много света, по-старушичьи навешанные всюду полотенца напоминали об ушедшем давно детстве, и Никольсон каждый раз искала предлог немного задержаться здесь. К счастью, в этот раз спешки не было, и обе женщины сели за стол испить чашечку индийского чая.
—А вы, вроде, ходили в театр на днях? Что давали? — поинтересовалась Джен.
Бабуля подняла глаза к потолку, чертыхаясь.
—Совершенно бездарная постановка. Название не скажу — ты, стрекоза, сразу же туда побежишь. Не возьму на себя ответственность за нечаянно привитый дурной вкус. Декорации и костюмы — вот что было неплохо. Главная актриса — ну просто уайльдовская Сибила Вэйн⁴!
—Также хороша собой или также скверно играла от волнения? — хихикнула Дженнифер, отпивая горячий крепкий чай и шумно откусывая баранку.
—Скверно? Детка, это было тошнотворно, не то что снисходительное «скверно»! Но, впрочем, оставим это. Как твои успехи?
—Мои успехи?
—Ты, кажется, написала что-то новое?
Дженнифер потупила взгляд из вежливости, чтобы не показывать, как она ждала этого вопроса. Луиза засмеялась басом на это очаровательное зрелище.
—Как ты искусственна, дорогая! Просто прелесть! Ну, читай. Давай, я одену очки.
Никольсон с напускной сдержанностью достала рукопись из сумки, разложила листки по столу и медленно, звучным ровным голосом стала оживлять слово за словом...
🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️🗡️***
Родителей не выбирают. Не выбирают и детей. Уильям своим сыном доволен не был. Между ним и Оливером давно отношения стали складываться неладно: взаимная неприязнь зародилась тайно и вскоре стала увеличиваться, становиться все яснее, проявляться в обыденности. Сын отдалялся от отца, а тот пытался вразумить ребенка, наказывая криком и тем, что немножко лупил. Конечно, выходило плохо, и вот, в один тихий, словно бы мертвой тишины вечер, семнадцатилетний Оливер заявился домой с глубоко залегшим мраком на лице.
Post #779
197