Он выглядел иначе, чем прошлой ночью. Болезненная бледность исчезла, словно её смыли утренним дождём.
Том стоял прямо, гордо расправив плечи, а тонкие, длинные пальцы были сцеплены за спиной в той манере, что так хорошо запомнилась наследнику со школьных времён.
Абраксас несмело шагнул вперёд. Эти люди – его школьные товарищи, его боевые соратники, его, если уж быть до конца откровенным, знакомые незнакомцы. Он знал их имена, их родословные, их слабости и пристрастия, но в то же время не знал ничего – кто они теперь, во что они превратились под контролем
Реддла, во что они превратятся завтра, когда их корабль отчалит из этого проклятого порта.
— Абра-аксас, — протянул Долохов низко и хрипло. — Ты вовремя. Я уж думал, ты не придёшь.
— Малфои не нарушают слов, — скучающе ответил аристократ, стараясь вложить в голос долю спеси, что всегда его спасала.
Долохов недобро ухмыльнулся, явно намереваясь выдать что-нибудь язвительное, но
Том остановил его взмахом кисти, и смех замер в горле Антонина, не успев родиться.
— Рад видеть тебя, Абраксас. Я знал, что ты не подведёшь.
Приветствие вышло скомканным и неловким. Вальпургиевы Рыцари обменивались рукопожатиями – короткими, сухими, без теплоты, что свойственна старым друзьям. Розье, коснувшись пальцев Малфоя своими холодными, как у ящерицы, перстами, скривил губы в подобие улыбки:
— Mon cher⁴, ты выглядишь так, будто провёл ночь в конюшне. Впрочем, сегодняшнее общество, — он обвёл глазами порт, рабочие фигуры, грязный настил, — не располагает к изяществу.
— Я не спал, — мрачно буркнул аристократ, не желая вдаваться в подробности.
Лестрейндж пробормотал что-то невнятное, почти заискивающее. Эйвери, напротив, бросился к Малфою с излишней горячностью, сжимая рукав его добротного пальто влажной, тёплой ладонью:
— Абраксас, старина! Как ты? Как семья? Слышал, твой отец всё ещё болен...
— Он жив, — отрезал мужчина, высвобождая руку. — И я бы предпочёл не обсуждать это здесь.
Эдмунд, потеребив бархатный воротник, окинул порт очередным надменным взглядом и не выдержал.
— Я всё никак не пойму, — воскликнул он капризно, как избалованный ребёнок. — Почему мы не можем просто аппарировать? Я провёл бессонную ночь в обществе испанского коньяка и милого юноши, и меньше всего мне хотелось бы торчать на этой... как это называется... пристани, вдыхая отбросы магловского быта.
Реддл посмотрел на него со снисходительной улыбкой, которую обычно приберегают для непослушных детей или домашних питомцев, совершивших мелкую шалость.
— Расстояние, друг мой, слишком велико. Даже для такой талантливой группы волшебников. Мы не сможем аппарировать без риска... потери частей тела.
Пауза.
— Кроме того, я нашёл корабль. И капитана, который согласился нас доставить.
— Магла, — фыркнул Антонин, сплёвывая на землю. — Мы доверяем свою судьбу маглу?
— Мы доверяем свою судьбу необходимости, — поправил
Том. — Магл находится под моим контролем. Более чем достаточным.
Тут из-за контейнера, словно по сигналу, показалась фигура – маленькая, сгорбленная, облачённая в засаленный сюртук, который был, вероятно, когда-то изумрудным, но от времени и грязи приобрёл болотный оттенок. Это был старик – морщинистый, с лицом, изуродованным глубокими бороздами, с блаженной улыбкой, от которой по спине Малфоя пробежали мурашки. Глаза его были пустыми, как два стеклянных блюдца, а движения – странно размеренными, словно у куклы, чьи нити дёргает опытный кукловод. Магл вышел к ним с распростёртыми объятиями; в этом жесте было столько театральной радости, что слизеринцу захотелось отвернуться.
— Пассажиры! — воскликнул незнакомец голосом, дрожащим от старческого восторга. — Добро пожаловать, добро пожаловать! Какая честь для моего скромного судна! Капитан Харрис, к вашим услугам. Всё готово, только подождите ещё полчаса, не более, полчаса – мой помощник, этот негодник, вечно забывает поднять якорь...
Он захохотал – высоко, пронзительно, почти истерично.
— Полчаса, — повторил старик, скаля беззубые дёсна. — Всего полчаса, и мы отчалим. Вас ждёт путешествие... О, какое путешествие! — он вдруг взмахнул руками и закружился на месте, неуклюже, точно марионетка, у которой оборвалась одна нить, но кукловод заставил танцевать и так.
Магл отошёл, прихрамывая и продолжая что-то напевать себе под нос – какую-то старую, морскую балладу, отдающую дёгтем и тоской по недостижимому, – и Долохов не выдержал. Он обвёл порт взглядом, полным злобы, готовой вот-вот материализоваться в проклятие.
— Какое же дерьм...
— Не при дамах, Антонин, — перебил
Реддл.
Волшебник захлопнул рот, но по его лицу – налитому кровью, с вздувшейся жилой на лбу – было видно, чего ему стоило это молчание. Он скосил глаза на своего повелителя, потом на остальных, словно ища поддержки, но все – даже вечно недовольный Розье – предпочли смотреть в другую сторону.
Абраксас заозирался, пытаясь понять, о ком говорит
Том. В их компании никогда не было женщин. Тёмный Лорд не допускал их в свой ближний круг, считая, что прекрасный пол – каким бы благородным ни было его происхождение – не способен вынести тяжести тех замыслов, что вызревали в его голове. Слишком истеричны, слишком подвержены чувствам, слишком слабы для того, что им предстояло. И вот теперь...
Малфой увидел её за мгновение до того, как она приблизилась. Девушка была одета в дорожный костюм – строгий, бордовый, с юбкой по щиколотку и жакетом, перехваченным на талии широким поясом. На голове красовалась маленькая шляпка с вуалью – не для кокетства, как заподозрил бы Розье, а для того, чтобы скрыть лицо от случайных взглядов. Но наследник узнал бы её в любой толпе, даже если бы она была закутана в мешковину.
Изабелла Пиквери. Ныне – Изабелла Малфой.
Вместо приветствия она замахнулась и влепила супругу пощёчину. Звонкую, хлёсткую, такую, от которой у него в глазах потемнело. Голова мотнулась в сторону, и Абраксас услышал, как позади кто-то присвистнул – кажется, Эйвери, этот вечно восторженный идиот.
Американка уже направлялась прочь; платье её взметнулось, как чёрное знамя. Малфой, позабыв о приличиях, о том, что его старые друзья наблюдают за этой сценой с откровенным интересом, схватил жену за локоть и отвёл в сторону, за груду рассыпавшихся бочек, от которых несло тухлой рыбой. Девушка вырывалась, однако он держал крепко – крепче, чем следовало, наверняка оставляя синяки.
— Не смей вести себя так перед моими людьми, — прошипел мужчина, наклоняясь к блондинке так низко, что почувствовал запах её духов – ирис и ваниль. — Что ты вообще здесь забыла?
— И это всё, чего я достойна? — высокий голос Изабеллы дрожал от ярости и обиды на то, насколько холодным и незнакомым казался сейчас её благоверный. — Ты бросил меня, Абраксас! Посреди ночи, как какую-то...
— Я оставил записку, — перебил Малфой так убийственно спокойно, что красавица невольно замолчала. — Ты её нашла и примчалась сюда, чтобы устроить сцену. Очаровательно. Истинная леди из дома Пиквери.
— Ты не имеешь права...
— Я имею право, Изабелла, — отчеканил аристократ с должным высокомерием, что было пощёчиной более болезненной, чем тот алый след, который супруга оставила на нём. — Ты до сих пор не понимаешь, с кем связалась. Если моё будущее требует, чтобы я сел на этот корабль, я сяду на него.
Ужас в карих глазах американки медленно затапливал прежний гнев. Впервые за год их брака она видела Малфоя таким – отстранённым, отчуждённым до такой степени, будто супруга была для него лишь помехой, досадной деталью, которую нужно устранить, чтобы двигаться дальше.
— Абраксас... — прошептала волшебница уже по-другому – мягче, если не моляще. — Я – твоё будущее. Я же люблю тебя.
— Это, — слизеринец не потрудился назвать слово, чуждое его языку, — не имеет значения, когда на кону стоит всё. Ты можешь любить меня, Изабелла, можешь ненавидеть. Можешь плакать по ночам в подушку. Но это ничего не изменит.
Слёзы – неожиданные, противные, предательские – потекли по девичьим щекам, оставляя тёмные дорожки туши на загорелой коже. Она хотела что-то сказать, но звуки застряли в горле рыбьей костью. Пиквери развернулась и побежала – без хвалёного достоинства, в отчаянии, спотыкаясь о мокрый асфальт, срывая вуаль с шляпки и не замечая, как она падает на землю.
