💭💭 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩
🤩🤩🤩🤩
💭💭 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Том Реддл, некогда блистательный староста Слизерина, явился в обличье, более подобающем мертвецу, нежели живому человеку. Безупречная, точно выточенная рукой скульптора, лепка его лица ныне казалась оплавленной – скулы стали резче, оспаривая у щёк последнюю плоть, а кожа обрела болезненную белизну. На высоком лбу выступила испарина – липкая, выдающая лихорадку, что пожирала визитёра изнутри с той же жадностью, с какой червь точит яблочную сердцевину. Дыхание вырывалось из груди с хрипом, будто лёгкие мужчины были сожжены, холёные пальцы, сжимавшие полы дорожного плаща, мелко дрожали. В этом контрасте – между истощённой оболочкой и голодным блеском зрачков, горящими угольками в провалах глазниц, – таился ужас более глубокий, чем любой морок или наваждение, ибо он происходил из самой сути существа, которое перестало быть человеком, но ещё не успело обратиться тем, чем намеревалось.

— Чем обязан столь позднему визиту? — голос Малфоя остался на грани между радушием и отчуждением, однако прозвучал в разы тише, чем того требовали приличия. Абраксас не предложил снять плащ – весьма красноречивая демонстрация отвращения для того, кто воспитывался в строгих традициях.

Последний оплот гордости перед лицом наступающей тьмы.

Он помнил Тома со школьной скамьи – всегда собранного, всегда на шаг впереди своих сверстников, плетущего ту незримую паутину влияния, что опутывала и преподавателей, и учеников с равной безжалостностью. Должно быть, паутина эта обернулась теперь плотной тканью, а власть перестала быть мальчишеской забавой и превратилась в яд, разъедающий сосуд, в котором хранится. Так, по крайней мере, гласили редкие и безликие газетные хроники, упоминающие таинственные собрания в закоулках Лютного и пропажи маглорождённых волшебников; в последнее время аристократ тщательно следил за новостями.

— Неужели ты позабыл о старом друге? — протянул Реддл вкрадчиво. — Год молчания – жестокая плата за наше общее прошлое. Поговорим? Наедине.

***

Крышка серебряного портсигара захлопнулась слишком громко, уродуя степенную тишину малой гостиной. Абраксас глубоко затянулся, позволяя табаку даровать ясность мыслей. Жестом – едва заметным движением запястья – Малфой предложил гостю графин с огневиски, но Том лишь покачал головой, сцепив пальцы в замок на колене. Наследник горько усмехнулся про себя: старая привычка – держать рассудок в узде – осталась нетронутой, даже когда всё прочее пошло прахом. Никогда слизеринец не позволял себе слабости опьянения, предпочитая наблюдать за чужими падениями с холодной трибуны собственного воздержания, и сейчас, глядя на него, мужчина наконец понял, что это не просто особенность характера, а расчёт, доведённый до совершенства, до почти религиозного фанатизма.

— Выглядишь паршиво, — констатировал аристократ, выпуская кольцо дыма в высокий потолок, где оно таяло, смешиваясь с тенями. — Неужели поиски знаний столь же истощают, сколь и просвещают? Или старый Бэркес¹ совсем тебя не щадит?

Реддл улыбнулся – прикосновение льда к обнажённой коже. Изгиб его бледных губ был полон снисходительности, с которой взрослый взирает на детские потуги понять устройство мира.

— С той лавкой... покончено. Я продвинулся дальше, чем смел мечтать, — произнёс ночной визитёр с ноткой мрачного торжества. — Однако вершина всегда требует жертв. Мне необходимо покинуть эти берега на неопределённый срок – быть может, дни, быть может, годы. Для этого я хочу вновь собрать наших школьных... товарищей. Вальпургиевы Рыцари не должны исчезнуть лишь потому, что мы покинули стены Хогвартса.

За этим приглашением вряд ли крылась ностальгия по былым временам. Нечто более тёмное и глубокое сквозило в сладких речах Тома – потребность в инструментах, в рычагах, в телах, что можно бросить между собой и грядущей бурей.