💭💭 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩
🤩🤩🤩🤩
💭💭 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Рассвет над Темзой был серым. Ночной ливень, что хлестал по крышам лондонских доков до самого утра, оставил после себя липкую сырость, пропитавшую всё вокруг – деревянные настилы причалов, ржавые цепи швартовых; даже воздух, казалось, был выжат и выстиран, а затем небрежно развешен сушиться на невидимых верёвках. Абраксас, чьи ботинки с издевательской стабильностью противно хлюпали при соприкосновении с мокрым асфальтом, мысленно проклял и магию, и магловский мир, и самого себя за то, что ввязался в эту авантюру.

Порт Тилбери встречал мужчину запахами – гнилая рыба, мазут и ни с чем не сравнимая вонь, что источают причалы, где десятилетиями разгружали трюмы с сомнительным содержимым. Вонь эта была столь густой, что казалась осязаемой – она обволакивала, липла к одежде, проникала в поры, оседала на языке горьковатым привкусом индустриального ада. Малфой, привыкший к благовониям и тонким ароматам французских духов, которыми умащивалась его супруга, с трудом подавил рвотный позыв.

Вокруг кипела жизнь – магловская, суетливая и неуклюжая, от которой у любого уважающего себя волшебника начиналась мигрень. Рабочие в промасленных робах, с лицами, изъеденными ветром и бедностью, таскали ящики, перекликаясь хриплыми, надорванными голосами. Крики их звучали диссонансом в утренней тишине – тоскливые, злые, с примесью матерщины, которую аристократ вряд ли смог бы повторить. Они восстанавливали пристань сутками напролёт, эти люди, – вбивали новые сваи в местах, где бомбы Люфтваффе¹ превратили бетон в крошево, сколачивали дощатые настилы, заменяли разорванные канаты. Их труд был груб, примитивен и лишён всякого изящества – как и всё, что создавали руки маглов. Абраксас с отвращением наблюдал за тем, как один из них, краснолицый и потный, с рыжими, давно не мытыми волосами, сплюнул на землю и вытер рот рукавом, оставляя на ткани грязное пятно.

И ради этого существа маги прятались в тени?

Наследник огляделся в поисках назначенного места. Реддл был точен – как всегда, с педантичностью, что граничила с одержимостью. Время, условия – всё было просчитано до секунды, до дюйма. И Малфой, привыкший к этой дисциплине, не смел ослушаться, хотя каждая клетка его тела вопила о том, чтобы развернуться и аппарировать обратно, в тишину мэнора, к камину и отчётам, которые он заполнял вчера вечером.

Мужчина заметил их не сразу – тени среди теней, сгустки тьмы у одного из огромных контейнеров, ржавого и покосившегося. Столпотворение, хоть и молчаливое, привлекало внимание – несколько фигур в безликих мантиях, сдвинувших капюшоны назад, чтобы утренний свет, такой слабый и болезненный, мог коснуться их лиц.

Абраксас узнал каждого.

Антонин Долохов стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к контейнеру, и его черты, заросшие недельной щетиной, выражали застарелую злобу, что, казалось, въелась в его кожу глубже, чем любые шрамы. Он был высок и сутул; руки его, крупные, с узловатыми пальцами, то и дело сжимались в кулаки, будто он сражался с невидимым врагом – или же с самим собой. Рядом с ним, в изящной, почти женственной позе, застыл Эдмунд Розье² – наполовину француз, чья жеманность была столь же известна в их кругах, сколь и его умение обращаться с проклятиями. Он щеголял в мантии из тёмно-синего бархата, с серебряной брошью на вороте, и его узкие, холёные ладони теребили цепочку карманных часов, которые, как подозревал Малфой, были скорее данью моде, нежели необходимостью.

Чуть позади переминался с ноги на ногу Рудольф Лестрейндж³, с вечно взволнованным, испуганным лицом, которое так плохо сочеталось с репутацией его семьи. Эйвери, пухлый и розовощёкий, с влажными губами и маленькими, бегающими глазками, нервно озирался по сторонам. Мальсибер, которого Малфой едва помнил, – невысокий, тощий, с копной спутанных тёмных волос и близоруким взглядом – находился в тени остальных, словно пытаясь стать невидимкой.

И среди них – Том Реддл.