Мать умерла много лет назад, когда мальчику было не больше восьми. Потому не пахло с кухни шарлоткой, не слышались от вешалки женские духи, не встречал никто с учебы. Словом, вся Оливерова жизнь была так непохожа на беззаботную и легкомысленную жизнь других детей. Уильям брал на себя обязанности двоих родителей. Конечно, не успевал, уставал, срывался. Внимания от него Оливер ждал до одиннадцати лет, а потом ушел «в отрыв». Стал буянить, показушно шалить, пока хулиганство не стало перерастать в мелкое бандитство. Осознав безрезультатность своих действий, мальчик примирился с полусиротским своим положением, и стал жить самостоятельно. От любой помощи отказывался. Молча, с неприятно нахмуренными черными бровями и скуластым, худым строгим лицом, он презрительно совал деньги в ладонь отца, иногда утруждаясь выдавить: «за воду» — или — «за электричество».
—Я ухожу, — решительно отрезал юноша, завидев в полутени, залегшей в библиотеке отца, самого родителя. Что-то оглушающее, звенящее разнеслось по всей квартире, отдалось в ушах каким-то жалким визгом и затихло. Кажется, это каменные, холодные стены шокированно вздохнули, вздрогнули и запищали.
—Куда, позволь полюбопытствовать? — холодно донеслось из библиотеки, и из кресла выросла высокая полноватая фигура. Ее тяжело было разглядеть, пока она не вышла на свет, однако само очертание уже представлялось чем-то массивным, властным. Всякий шаг, который проделывал Тейлор-старший, звучал точно, уверенно, приглушённым генеральским приказом.
Оливера покинуло былое спокойствие и равнодушие. Руки опустились чуть ниже, напряжение в плечах перетекло в сутулость, а на лице отразилось что-то противоречивое. Ни один человек на свете, наверное, не сможет представить себе, какая буря вертелась меж органов внутри молодого человека в этот момент. «Куда?» — вопрос, заданный родным человеком с восхитительным безразличием, словно вопрошающий был соседом по купе или давно забытым товарищем, с которым здороваешься только из вежливости, а на новый год посылаешь открытки его семье, вроде как ответный жест на их коробку конфет на день рождения. Оливер хотел плакать, и одновременно очень кстати было бы зарядить какой-нибудь пёстрой уродливой кружечкой в стену для эффектности, выпустить пыл и злость, смешавшиеся с глубоким, жестоким отчаянием, грызущим душу, словно черная болезнь.
—Куда угодно, только бы подальше от тебя.
—Неужели тебе так плохо делить со мной квартиру?
—Я не хочу больше делиться ни с кем.
Многозначительно поднялись брови, стеклянный, сухой взгляд удивлённо упал на пол, поджались в иронии губы.
—Как угодно. Собирай вещи и убирайся, только поторопись — ко мне скоро должны прийти.
Сказал Уильям и удалился неторопливо в свои прекрасные владения, в библиотеку, где на стенах висели большие мягкие ковры, горел уютный торшер и пылились сотни книг на деревянный полках в лакированных шкафах. Сквозь большое, широкое окно вливался свет молодеющей луны, и его было достаточно, чтобы создать небольшие, неясные тени, и чтобы сквозь них донёсся звук захлопнувшейся двери.
Оливер в самом деле не знал, куда ему теперь идти. Дело близилось к ночи, и ни одной мысли не вертелось в голове. Только какая-то тоскующая пустота пожирала мозг, охватывала все тело неприятным покалыванием, словно бы все оно занемело разом. Белый шум.
Темнеет гуще. Деревья, как разрозненные рыцари, сбившиеся с дороги в тумане, хаотично разбросаны, бредут, нелепо натыкаясь друг на друга и от злости ставя подножки — вырываясь корнями на поверхность и коварно поджидая, когда неожиданно запнется кто-то задумавшийся. Ветер, свирепый, не свистящий, а ревущий, стонущий ужасающим отголоском смерти, наклоняет и гнет непобедимых рыцарей, пытается уронить их, но только срывает листья, которые безжалостно бросает в лужи, овраги, в грязь. С остервенением бьется мусор о стены домов, о столбы и редкие машины. Бегут по стокам реки мутной воды, а на горизонте уже громыхает неумолимое, грозное небо, уже заливается вспышками страшного света, и скоро разразится оглушающими стенаниями.
Post #780
185