📰Ты письмо мое, милый, не комкай.
До конца его, друг, прочти.
Надоело мне быть незнакомкой,
Быть чужой на твоем пути.📰
🌟🌟🌟🌟🌟— Анна Ахматова.
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🖤🖤🖤
В комнате пахло ладаном, который так любила Джен и которым окуривала весь свой кабинет. Это было ее личное место, куда она никогда не принимала гостей, да и мужу редко позволяла заглянуть внутрь без оговорки. Взрощенная под чутким взором родителей, она, достигнув совершеннолетия, отплатила неукротимым рвением к свободе, которое она вскоре все же обуздала и выплескивала в подобные небольшие, но значимые прихоти. Словно самой душой, со всеми ее прожилками и капиллярами, тайнами обольстительными и не очень, с удушающими запахами и вины, и раскаяния, был рабочий кабинет для Дженнифер Никольсон, где капиллярами были картины и фотографии, строго развешанные по стенам или одиноко уложенные на поверхность стола, комода или тумбы, а прожилки — это гирлянды, которые порой любила вывесить двадцатипятилетняя девушка. Тщательно, основательно, досконально относилась Дженнифер к своей работе, избирая условия для наибольших качества и производительности не без каприза и привередливости. Находилась она на содержании у мужа, однако не только пустословила, но и действительно твердо была убеждена, что это лишь временная необходимость набить руку, а после — она не будет нуждаться в материальной поддержке. Ремесло, испытанное тысячью как талантливых, так и бездарных людей, давалось ей с трудом, однако упорство и настойчивость постепенно стали помогать Никольсон — она писала. Писательница. «Какая унизительная профессия, единственно достойная человека-неумехи», — подумали бы grands-parents¹, если бы дожили до этих дней. Однако Никольсон игнорировала косые взгляды своих сокурсников, каждый из которых добился успехов в той или иной сфере, и шла к своей детской, наивной, неперспективной, но отчаянной и гордой мечте стать писательницей. Стать узнаваемой, признанной за свои старания и навыки, за вымученный слог годами упорного труда и гор, гор исписанной напрасно бумаги, испорченной кляксами и глупыми ошибками. Прикасаясь к перу и листку свежему же, чистому, ещё не тронутому и не изнасилованному огрешностями того, кто потеет над ним, Дженнифер испытывала благоговение, долго ютясь: она искала нужную позу, нужный вид, пусть даже на стену, под нужным углом, топила комнату в благовониях и так далее. Всегда работать она предпочитала в темноте или полумраке, без основного освещения. В противном случае она заканчивала руганью, скверным настроением и изодранным в клочья листком ни в чем не повинной вырезки из журнала или пергамента.
Теперь же перед ней лежал вот такой чистый, не оскверненный дневник. Прошлый закончился, отжив довольно долгий срок, и пришло время для нового, обутого в кожу с ласковым трепетом, с желтоватыми, плотными листами. Блондинка сдувала с него пылинки, лелеяла с нежностью матери, надолго разлученной с чадом и, наконец, вновь встретившейся с ним. Дрожащими от волнения пальцами Никольсон оттянула твердую обложку, отчего та звучно скрипнула, словно надломился где-то внутри невидимый стержень, и оголились перед голубыми глазами молодые, упругие листки. Девушка наклонилась, вдохнула запах клея и бумаги, кожи, старых, жеваных ниток, которые плотно стягивали листок к листку, и в сердце запело теплом и предвкушением.
Лист неокрепший, упругий, младой,Привычным движением тонкие, ловкие пальцы обхватили перо, Дженнифер вздохнула, набралась смелости, чтобы перебороть страх испортить все с самого начала, и внезапно, легко и приветливо, с узнаваемым скрежетом, кончик стал старательно выводить красивые, грациозные буквы...:
Простыня белоснежная, милая...
Однажды наполнит светлой тоской
Рука тебя молчаливая.
И шорох внезапный нарушит молву,
Перебьет голоса говорливые.
Это кисть и перо бегут по листку,
Образа очертив сизокрылые.