Кубрин Рубрика

Чисто мы

Посоветуйте какой-нибудь фильм про бандитов, пожалуйста.

Я вдруг понял, когда именно решил стать писателем.

Даже точную дату могу назвать: 17 ноября 2001 года.

Тогда на Первом канале стартовало реалити-шоу "Последний герой", и шестнадцать человек были высажены на необитаемый остров в архипелаге Бокас-дель-Торо на границе Панамы и Коста-Рики.

Кажется, в племени "Тортугас" (Черепахи) или всё-таки в племени "Лагартос" (Ящерицы) находился участник по имени Сергей Сакин. Он писателем был. Самым настоящим.

Ещё до проекта выиграл премию "Дебют", книжку написал. И вот я так удивился, что здесь и сейчас существуют какие-то писатели, что не смог это пережить, и смотрел в общем-то "Последнего героя" ради этого смелого парня.

И тоже мечтал что-нибудь когда-нибудь написать.

Да, странное дело. Тебе часто задают вопрос, в какой момент и почему ты решил стать писателем. А ты вроде знаешь, но не помнишь наверняка.

А вот теперь — вспомнил.
Спасибо, товарищ Сакин.

Потом уже он встретит в соседнем племени девушку по имени Анна, а вернувшись домой, ребята поженятся.

2001 год, мне десять лет, ещё жив наш брат Сергей Бодров (ведущий проекта), и многие другие живы.

Сакин не стал последним героем, победил — я хорошо помню — Сергей Одинцов.

Честно говоря, я за Одинцова тоже болел, потому что писатели должны учиться проигрывать. А Сергей Одинцов не был писателем, но воевал в Чечне и служил в таможне.

Несколько лет назад я узнал, что Сакин умер. При каких-то странных обстоятельствах. Или не странных. Не знаю.

Я сам его книжки не читал.
Но, кажется, теперь это всё благодаря ему.

2022

Кто-нибудь вообще помнит про эбонитовую палочку, потёртую о мех?

Читаю Маканина. Горжусь, что успел с ним поздороваться, двумя словами перекинуться. А Маканин при этом тоже читал один мой рассказ. Кстати, у Маканина много повестей и рассказов. Не всякий писатель может похвастаться именно повестями и рассказами. А Маканин — ещё как.

Кстати, если все прыгнут — я тоже.

Приехал на осмотр места происшествия.
Во дворе злая собака.

— Лёня! – кричит хозяйка. – Не мешай следователю работать.

У хозяйки дом почистили. А Лёне пофигу. Пропустил ночных грабителей и радуется.

Туда-сюда хвостом виляет.

2022

— Простите, – льется детский голосок, – а пистолет покажете? Я ни разу не видел просто.

— Не положено, – говорю.

Мальчик продолжает.

— А это какой-то специальный порошок или обычный?

— Специальный. – говорю. – Дактилоскопический.

— А если вверх стрелять, пули в космос улетают или на землю возвращаются?

— В космос, – говорю.

— А вы главнее того, да? – тычет в спину оперативника.

Нашли его похищенный велосипед. Радуется, смеëтся.

2020

Бывает, простые районные оперативники готовят сопроводительные документы непростым великозвёздным начальникам и, разумеется, просят меня (чисто по-братски) "посмотреть запятые".

Мы так и называем это — "посмотреть запятые", будто запятые могут преступно скрыться, уйти в отказ.

Сам я — тот ещё смотрящий. Всегда мечтал быть учителем русского и литературы. Тетради проверять.

Обычно запятые вполне себе — на месте стой, раз-два. Сложнее обстоят дела с разными там "согласно закона" или "розыскными мероприятиями".

Приходит сегодня один, спрашивает, знаю ли я, как пишется слово "преюдиция". 

— Зачем тебе? 
— Пре или при, – не слышит оперативник.

Такими темпами создадим клуб любителей русской словесности. 

Будем, как говорится, "читать стихи проституткам". 

С выражением, громко и чётко.
По запятым.

2022

Сижу на допросе. У следователя на столе кубик Рубика. Издеваются как могут.

Основы шифровальной работы нам преподавал облысевший капитан третьего ранга.

Я не моряк, но хрен там плавал.

— Расскажите-ка мне, Кубрин, что вы знаете про государственную тайну.

Я молчал. Не потому, что умел хранить секреты. Просто не знал ничего. Не успел подготовиться.

— Виноват, – говорил.

Третий ранг неспешно чесал свою лысину и продолжал:

— С виноватыми знаешь, что делают?

Вы-то сейчас знаете. А я тогда не догадывался. Вот и получал. По-капитански.

Во втором учебном классе на второй парте второго ряда было написано синей, как чёрное море, ручкой: "Служу России".

Капитан поручил избавиться от надписи. Порча имущества, наказание за пролёт.

Я пытался изо всех сил — не вышло.
Одна буква только поддалась, виноватая.

И вместо "служу" получилось "с ужу".

— Судить — пожалуйста, – сказал капитан, – осуждать — нет.

И отправил меня в суточный наряд.

Однажды я спросил, чего он прицепился. 

Прямо так:

— Разрешите обратиться?
— Не разрешаю.

В общем, я всё понял.

Через полгода стал лучшим шифровальщиком. Распознал документ особой важности и первым доложил в штаб.

Капитан сказал — ну, вот видишь.
Я ответил — так точно.

Давно это было. Про шифровку помню лишь одно: текст должен быть максимально коротким. Ничего лишнего. Ничего личного.

А фамилия у капитана третьего ранга какая-то очень простая.

То ли Воробьёв, то ли Колесников.

Одним словом, русский моряк.
Двумя, точнее, словами.

2023

Мне кажется, вторник — лучший день недели. Сами подумайте: понедельник — день тяжелый, среда — ни нашим ни вашим.

Четверг? Ну, четверг очень даже неплох: стоит себе перед пятницей, которая хуже всех остальных дней вместе взятых, потому что в пятницу, сами знаете, по статистике информационного центра МВД России совершается наибольшее количество преступлений.

Потом, значит, суббота: у одних — чугунная похмельная голова, у других — парко-хозяйственный день. Все в мыле, короче.

Воскресенье вообще отдельный разговор, как последний летний месяц, как прощальное дыхание накануне смерти.

В общем, да, вторник — збс. Четверг тоже хорош, но это на любителя. Вторник, он вторит, то есть говорит — мы такое любим. А четверг пахнет чёртом, хоть и хорош, скотина.

2025

Дежурил однажды на сутках. Приехал на квартирную кражу, а там — котёнок размером с ладонь. Меньше даже. Я таких "котёнков" никогда не видел. Маленький-маленький. В кобуру поместится. 

— Заберёте? – предлагает хозяйка. – Нам не нужен. 

Рядом — пацан, лет восемь пацану. Смотрит на меня, и я понимаю: нельзя забирать. Не обсуждается.

Пацан рассказывает, что живёт с бабушкой и дедушкой. Дед, говорит, не любит кошек. Не разрешает.

А пацану котёнок дороже всех. Он притащил его с улицы, и теперь вот не пойми что.

Пошёл я, значит, уговаривать деда. Тот ни в какую. Нет, и точка.

Стоим с пацаном, и оба — просим.

А котёнок кружит и кружит. Весёлый такой. Неунывающий.

Мне бы следы преступления искать, а я судьбу котенка решаю. И пацана.

Нет у пацана ни отца, ни матери.
У котёнка тоже — никого.

Квартиру, и ту — почистили.

2022

Дежурил я, значит, на сутках. В полчетвёртого ночи вернулся в отдел с какого-то происшествия — ну, думаю, сейчас кофейку, и спать. Насыпал, значит, две ложки Нескафе Голд и три кубика Русского сахара кинул (он так и называется, "Русский сахар", будто есть какая-то разница в сахаре, словно и сахар на всякий случай признал себя русским).

Ещё шоколадка Альпен Гольд в сейфе припрятана и конфеты батончиками — красота. Пошёл я за водой, а воду в отделе отключили. Ну, и суки, думаю: с водой любой может, а без воды не каждому дано.

Попробовал, короче. Не получилось. Пожевал я растворимый Нескафе, шоколадкой закусил. Спал, как убитый, пока смерть не разлучила.

Снилось мне, что стал я гаишником, и остановил священным своим жезлом какую-то иномарку, и вышел оттуда какой-то кент в кожаной куртке. Ну, думаю, и что с того. У меня тоже кожаная куртка есть — это сейчас я в уставной плащёвке — неважной, как вся жизнь. А вообще я — ничего, всем на зависть.

"Документы", – говорю.

А кент особо не торопится. Руки в карманах, и ладно. Греется, типа. Холодно.

Отвлёк меня кто-то, в этом сне, очередной какой-то начальник из управления. Ну, я пока оборачивался, этот, в куртке кожаной, взял да набросился, и ножом меня, прямо в спину.

Так-то умирать не особо страшно (особенно во сне), но немножечко обидно (по Д.В.). Решил, что рано мне пока, и проснулся от греха подальше.

Пошёл в курилку — постоять, а набрёл на товарища майора, начальника нашего. Он мне — Кубрин, я ему — товарищ майор.

Стоим — друг на друга смотрим. Сказать нечего.

— Кофе есть у тебя? – спрашивает начальник.

Я ему две ложки отсыпал и все батончики отдал шоколадные, лишь бы скрылся поскорее. Он и скрылся.

Ходил я до утра сам не свой. Смерть мне казалась близкой, и я, как будто не милиционер, а конченый какой-нибудь писатель переживал её — случайную, во сне явившуюся, не настоящую.

Умирать — и страшно, и обидно.

Вот недавно Дэнчика нашего на Савёловском вокзале подорвали. Мы с Дэнчиком, было время, службу вместе несли, да только не вынесли.

Дэнчик по-настоящему умер, а я — как дурак.
Видел его недавно — да кто же мне поверит.

2020; 2026.

Хочу написать рассказ под названием "Титаник и Титаник", и чтобы в этом рассказе посреди какого-нибудь большого океана шёл большой корабль с большими и маленькими писателями, и чтобы эти писатели на этом большом корабле читали и обсуждали свои большие романы и маленькие повести, и восторгались друг другом, и сплетничали друг о друге в каких-нибудь уютных каютах, а потом бы вечером пили вино и вновь говорили друг другу хорошие слова — ну, вроде "вы такой талантливый писатель" или "вам так удался этот сюжет".

А потом бы посреди глубокой ночи этот большой корабль в этом большом океане встретился бы с не менее большим айсбергом, который бы вырос из тумана ледяной горою, а дальше сами знаете что: большое кораблекрушение большого корабля с большими и маленькими писателями, большой океан и большая луна, и что-нибудь ещё непременно большое.

И вот бы какой-нибудь большой писатель, находясь в большом океане, сказал другому большому писателю: "А помните, как ваш герой отчаянно боролся за жизнь", и тот второй большой писатель ответил бы: "Помню", а другой — третий, писатель поменьше, тоже бы напомнил про что-нибудь своё, маленькое, и вот бы в этом большом писательском безобразии каждый нашёл своё спасение.

Появились бы спасительные шлюпки, проходящие мимо корабли и лодки, летящий свет огней. На этом, наверное, можно было бы закончить большой маленький рассказ, но хорошие рассказы так не могут закончиться, поэтому в этом бы рассказе большие и маленькие писатели оказались бы на большом острове, затерянном в большом океане. И вдруг большие писатели увидели бы разных больших и маленьких туземцев, и не нашли бы ни одной темы для разговора с ними, и не смогли бы понять простых больших и простых маленьких туземцев.

И тогда бы эти туземцы взяли бы и съели всех больших и маленьких писателей и, сытые и довольные, пошли бы точить камни и готовить копья для охоты на диких зверей и диких птиц.

С тех пор писателей бы не существовало.
И Бог с ними.

2022

Писал этот текст в последний день последней своей Тавриды. И ведь сдержал слово, что больше не поеду. Не поеду, никогда.

***

Дорога домой, как подтверждение: ты всего лишь кто-то там (менеджер, учитель, полицейский, журналист, хороший человек), но точно не писатель. Гонит крымский ветер, трасса блестит, торопится дождь - дощщь: ну, что-то вроде. Разреветься бы, да нельзя. Не положено.

Память - твоё подтверждение. Ты - хороший человек. Я запомнил и тут же забыл. Ничего не помню. Ничего - больше, чем что-то. А я всё равно скажу: никаких писателей не существует. Только море и крымские ночи, и, может быть, время все-таки есть.

Ты едешь домой. Ты помнишь, что нужно вернуться. Там сколько-то людей, там сколько-то дорог. Ты снисходителен к мирным жителям и требователен к остальным. Можно всё простить хорошему человеку: менеджеру, учителю, журналисту. Но нельзя простить ничего - тем, с кем был (хоть их не существует).

Не бывает никаких писателей. И нечего их прощать.

Завтра, когда я прилечу домой и зайду в родную Пятерочку за сыром косичкой и какой-нибудь балтикой, когда всё пройдёт и начнется другое (всë), обязательно дрогнет район, обязательно крикнут "вернулся". Я возьму и скажу в ответ: "да пошли вы, ребята, нахрен". Не обидятся, не поймут.

Никто никуда не уйдет.

Но всё-таки слышишь (слышишь?), что "следующим летом ты вряд ли приедешь в Крым". Не вряд ли. Не приеду. Закрываю страницу: хватит, пора. Капитан даёт команду "прямó", сержант наклоняет корпус, делает (первый) шаг. Взрывается марш победы, и всё горит, и ты горишь, и больше не сгораешь.

Я хочу вас всех обнять и сказать спасибо, но так устал, что, господи, боже мой: столько всего впереди, столько текстов и столько любви.

Но не нужно, ребята.

Каждый должен возвращаться домой.

21 авг 2020 г.

У нас на районе появился бомж. Сидит себе днями напролёт возле Пятёрочки и наблюдает.

Я его откуда-то знаю, этого бомжа. Не подумайте ничего, просто восемь лет я прослужил в РОВД, а там контингент самый разный.

Так-то по-хорошему надо подойти и спросить, что у него случилось, потому что ситуации в жизни разные бывают, а я не подхожу, потому что не очень хорошим человеком уродился.

Помню, только начал служить, и в отделе у нас награждали старого милиционера, который спас человека, и милиционеру вручили что-то почётное и что-то памятное.

Мне тоже захотелось стать героем и тоже получить что-нибудь от руководства, кроме ежедневных звездюлей. Вот и стал я ходить по району и выискивать кандидатов на спасение.

Почти незамедлительно в одном из переулков я обнаружил лежащего на снегу мужика. Ну, думаю, вот он — беспроигрышный вариант.

Уже представил, как сообщаю в дежурную часть, что предотвратил смерть человека, не дал ему замёрзнуть, что — "есть, товарищ полковник, спасибо, ничего-ничего, это же наша работа".

Но стоило мне подойти к мужику и начать спасательную операцию, как тот проревел понятно и строго: “Да пошёл ты нахрен отсюда“, и пьяная волна чуть не сбила меня с ног.

Я немножко расстроился, чего скрывать, а потом нормальная служба началась. Никого я не спасал, героем быть расхотел, а памятные часы мне дарили настоящие генералы из настоящей Москвы за доблестные рассказы о полицейской службе.

В общем-то, в литературе мы все герои. Написать бы небольшой текст про появление бомжа у Пятёрочки, и спасти его, к чертовой матери, потому что в жизни пока не получается.

Трезвый аккуратный мужик, и беда с ним рядышком.

2022

Помню, была суббота. Стояли мы в очереди у армейской бани. Кучка одинаковых солдатиков под летним подмосковным солнцем. О чем-то говорили, о чем-то молчали. Травы кругом по пояс — нам еще предстояло разобраться с ней на вечерних работах.

Как его звали — давно забыл — но самый обычный изо всех, с плоской мордой и глупыми глазами, рядовой пацанчик, он сказал: “Смотрите”.

Ни один не посмотрел, ни один не отозвался, но в траве и впрямь лежал подбитый ли, упавший ли, сорвавшийся с высоты, наверное, стриж.

Пацанчик убедился и торжественно объявил, что стриж не может взлететь. Мы равнодушно кивнули. Пацан тоже кивнул и тут же нашёл то ли булыжник, то ли палку — что-то существенное и что-то тяжёлое, такое безоговорочное и определяющее любую жизнь и любую смерть.

Рядовой сказал — птица должна жить в небе, а на земле ей делать нечего, и лишь мучение одно, и вот поэтому взял и замахнулся то ли палкой, то ли булыжником, и стриж даже рыпнуться не смог, даже звука никакого не позволил.

Пацан стоял, подняв руку, заведя плечо и был готов — незамедлительно и сразу, от души и страшно — исполнить приговор.

Но вот остановился. Стоял и смотрел, и отсчитывал последние секунды короткой птичьей жизни.

Уже другой — такой же мордастый и такой же обычный, произнёс одно простое: “Не надо”.

— Не надо, – произнёс.
И больше ничего.

Пацан посмотрел внимательно. На стрижа, на нас, на другого. Равнодушно кивнул и бросил камень куда-то далеко, в долгую высокую траву.

Вода лилась чуть тёплая, в тот день мне выдали рваную майку. Я ходил в ней до следующей субботы. Молчал обо всём и сразу.

Каждое утро за мгновение до “Рота, подъём!” начинали петь то ли соловьи, то ли кто, то ли все вместе. И мы продолжали как-то и что-то, и слово шагало рядышком.

2020