Дежурил я, значит, на сутках. В полчетвёртого ночи вернулся в отдел с какого-то происшествия — ну, думаю, сейчас кофейку, и спать. Насыпал, значит, две ложки Нескафе Голд и три кубика Русского сахара кинул (он так и называется, "Русский сахар", будто есть какая-то разница в сахаре, словно и сахар на всякий случай признал себя русским).

Ещё шоколадка Альпен Гольд в сейфе припрятана и конфеты батончиками — красота. Пошёл я за водой, а воду в отделе отключили. Ну, и суки, думаю: с водой любой может, а без воды не каждому дано.

Попробовал, короче. Не получилось. Пожевал я растворимый Нескафе, шоколадкой закусил. Спал, как убитый, пока смерть не разлучила.

Снилось мне, что стал я гаишником, и остановил священным своим жезлом какую-то иномарку, и вышел оттуда какой-то кент в кожаной куртке. Ну, думаю, и что с того. У меня тоже кожаная куртка есть — это сейчас я в уставной плащёвке — неважной, как вся жизнь. А вообще я — ничего, всем на зависть.

"Документы", – говорю.

А кент особо не торопится. Руки в карманах, и ладно. Греется, типа. Холодно.

Отвлёк меня кто-то, в этом сне, очередной какой-то начальник из управления. Ну, я пока оборачивался, этот, в куртке кожаной, взял да набросился, и ножом меня, прямо в спину.

Так-то умирать не особо страшно (особенно во сне), но немножечко обидно (по Д.В.). Решил, что рано мне пока, и проснулся от греха подальше.

Пошёл в курилку — постоять, а набрёл на товарища майора, начальника нашего. Он мне — Кубрин, я ему — товарищ майор.

Стоим — друг на друга смотрим. Сказать нечего.

— Кофе есть у тебя? – спрашивает начальник.

Я ему две ложки отсыпал и все батончики отдал шоколадные, лишь бы скрылся поскорее. Он и скрылся.

Ходил я до утра сам не свой. Смерть мне казалась близкой, и я, как будто не милиционер, а конченый какой-нибудь писатель переживал её — случайную, во сне явившуюся, не настоящую.

Умирать — и страшно, и обидно.

Вот недавно Дэнчика нашего на Савёловском вокзале подорвали. Мы с Дэнчиком, было время, службу вместе несли, да только не вынесли.

Дэнчик по-настоящему умер, а я — как дурак.
Видел его недавно — да кто же мне поверит.

2020; 2026.