Помню, была суббота. Стояли мы в очереди у армейской бани. Кучка одинаковых солдатиков под летним подмосковным солнцем. О чем-то говорили, о чем-то молчали. Травы кругом по пояс — нам еще предстояло разобраться с ней на вечерних работах.

Как его звали — давно забыл — но самый обычный изо всех, с плоской мордой и глупыми глазами, рядовой пацанчик, он сказал: “Смотрите”.

Ни один не посмотрел, ни один не отозвался, но в траве и впрямь лежал подбитый ли, упавший ли, сорвавшийся с высоты, наверное, стриж.

Пацанчик убедился и торжественно объявил, что стриж не может взлететь. Мы равнодушно кивнули. Пацан тоже кивнул и тут же нашёл то ли булыжник, то ли палку — что-то существенное и что-то тяжёлое, такое безоговорочное и определяющее любую жизнь и любую смерть.

Рядовой сказал — птица должна жить в небе, а на земле ей делать нечего, и лишь мучение одно, и вот поэтому взял и замахнулся то ли палкой, то ли булыжником, и стриж даже рыпнуться не смог, даже звука никакого не позволил.

Пацан стоял, подняв руку, заведя плечо и был готов — незамедлительно и сразу, от души и страшно — исполнить приговор.

Но вот остановился. Стоял и смотрел, и отсчитывал последние секунды короткой птичьей жизни.

Уже другой — такой же мордастый и такой же обычный, произнёс одно простое: “Не надо”.

— Не надо, – произнёс.
И больше ничего.

Пацан посмотрел внимательно. На стрижа, на нас, на другого. Равнодушно кивнул и бросил камень куда-то далеко, в долгую высокую траву.

Вода лилась чуть тёплая, в тот день мне выдали рваную майку. Я ходил в ней до следующей субботы. Молчал обо всём и сразу.

Каждое утро за мгновение до “Рота, подъём!” начинали петь то ли соловьи, то ли кто, то ли все вместе. И мы продолжали как-то и что-то, и слово шагало рядышком.

2020