Особенно хороша эта нравственная гимнастика в социальных сетях, где человек наконец освобожден от необходимости даже делать вид, что его интересует произведение искусства. Там никто не собирается обсуждать, насколько хорошо построен фильм, какие вопросы он оставляет открытыми, убедительны ли его доказательства, есть ли в нем реальные противоречия и способен сюжет пережить столкновение с фактами, неудобными для авторской позиции. Все это слишком долго. В социальных сетях фильм существует исключительно как значок на форме: посмотрел, определил принадлежность, занял сторону, отстрелялся комментариями, получил лайки от «своих», пошел дальше.

То, что когда-то называлось критикой, сегодня все чаще напоминает санитарный контроль политической лояльности. Фильм должен быть сначала классифицирован как «наш» или «не наш», после чего эстетическая оценка почти автоматически подтягивается вслед за политической. Если наш, то сильный, честный и смелый. Если чужой, то —манипулятивный, заказной и примитивный. Удивительным образом одни и те же художественные приемы меняют качество в зависимости от направления политического огня.

Когда-то кинофестиваль предполагал существование сложного разговора об искусстве, о новом языке, о режиссуре, о том, что происходит с формой и нашим способом видеть мир. Сегодня огромная часть фестивального пространства превратилась в биржу нравственно правильных тем, где произведение получает бонус уже за то, что встало на сторону заранее одобренной исторической силы. Правильный угнетенный, правильный разоблачитель, правильный диктатор, правильная жертва, правильный военный конфликт, правильный набор травм — если все карточки заполнены как надо, можно начинать аплодировать еще до обсуждения того, получилось ли кино.

Публика встает. Овация длится десять минут. Пятнадцать. Двадцать пять. И в какой-то момент хочется задать (в том числе и себе самому) неприятный вопрос: фильму аплодируете или самим себе? Фестивальная овация стала коллективным ритуалом нравственного самоудовлетворения, в котором зрители демонстрируют друг другу не столько любовь к кино, сколько принадлежность к кругу правильных людей.
Посмотрите, какие мы чувствительные.
Посмотрите, как мы возмущены.
Посмотрите, как долго мы стоим.
Это почти литургия. Только вместо иконы — экран.

СМИ действуют тоньше, но находятся внутри того же рынка. Сложный фильм крайне неудобен для журналистики, потому что сложность плохо превращается в заголовок.

«Фильм исследует неоднозначную систему моральных, исторических и политических противоречий» — это ужасный заголовок: читатель не кликнет, поисковик подавится. Совсем другое дело: «Учитель бросил вызов Путину» или «ЦАХАЛ раскрывает страшную правду о Газе».

Здесь уже все работает! Герой. Злодей. Конфликт. Эмоция. Читателю еще не надо ни во что вникать — он уже знает, что следует чувствовать. В этом смысле современная журналистика и современное политическое документальное кино прекрасно нашли друг друга. Обе сферы все меньше доверяют интеллекту аудитории и все лучше умеют продавать той готовую эмоциональную позицию.