С NAZA история еще показательнее, потому что механизм там практически тот же, но меняется ракурс восприятия. Снова война. Снова государственная машина. Снова свидетельства людей изнутри системы(которым, по мнению авторов, мы должны доверять). Снова жертвы среди гражданских.

Собственно, NAZA — это сокращение от выражения на иврите «побочный ущерб». И снова —монтаж, который должен не столько побудить к анализу, сколько обеспечить заранее предусмотренное душевное состояние: главная ставка делается на эмоцию. Потому что это удобно! Эмоция — это не про осознание. Не запрашивается от зрителя никаких интеллектуальных усилий — только быстрые условные рефлексы.

Нет никаких скучных вопросов об объеме выборки, репрезентативности свидетельств, альтернативных версиях событий, критериях отбора материала и том, сколько эпизодов осталось за пределами монтажа. Нажми на кнопку - получишь результат.

Результат, кстати, — как и с предыдущим фильмом — хорошо продаваемый, по крайней мере, на фестивалях. На Западе заранее имеют мнение про конфликт на Ближнем Востоке? Так почему бы им не продать фильм, который полностью подтверждает их внутреннюю правоту? Заметьте, ровно как и с Мистером Никто, где Запад хочет услышать пространную авторитарную диктатуру в России.

Политическое документальное кино так любит человеческую боль: её почти невозможно опровергнуть, а значит, вместе с ней очень удобно протащить в сознание зрителя и интерпретацию причин этой боли. И вот здесь начинается уже настоящий карнавал. Потому что одни и те же люди способны демонстрировать диаметрально противоположные стандарты анализа с интервалом буквально в несколько минут.

Когда фильм направлен против России, западная аудитория принимает сам факт «разоблачения» почти как доказательство художественной и моральной ценностей, а разговоры о контексте, политической заинтересованности авторов или неполноте картины — воспринимает как попытку оправдать систему. Но стоит в подобное уравнение «поместить» Израиль, как из тех же людей внезапно вырастают специалисты по информационным войнам, государственной безопасности, манипулятивному монтажу, у которых возникают вопросики об ответственности художника и (без)опасности использования фильма противником. И наоборот.

За этим чрезвычайно смешно наблюдать. Потому что зритель в этот момент уверен, что оценивает факты. Хотя чаще всего он просто оценивает, где находится камера. Иногда это пяточная камера.

Современный зритель вообще стал удивительно удобным существом. Он якобы ненавидит пропаганду, но главным образом чужую. Он презирает манипуляцию, если она направлена на него. Он запрашивает контекст, если контекст способен спасти его любимую политическую конструкцию. Он защищает право художника говорить правду, пока правда направлена в нужную сторону. Он обожает разоблачителей, если разоблачают не его. И все это сопровождается чрезвычайно серьезными разговорами об универсальных ценностях. На мой взгляд, слово «универсальные» здесь давно пора убрать как вводящее в заблуждение. У большинства политически активной аудитории ценности сегодня прекрасно работают по территориальному принципу: на одной стороне границы свобода слова священна, на другой — возникают обстоятельства; в одном случае разоблачитель герой, в другом — предатель; одни погибшие достойны немедленного возмущения, другие — проходят проверку на политическую принадлежность. Мы создали удивительно гибкую этику, которая способна приспособиться практически к любой внешнеполитической ситуации и при этом сохранить у владельца ощущение собственной исключительной порядочности. Это серьезное достижение.