🫖Кино для чайников🫖

Тридцать четвертый выпуск. У нас в гостях поэт, переводчик Галина Лазарева. Поговорим о поэзии, переводах, наших в Австралии. А так же об австралийском кинематографе и нашем кино в стране кенгуру :)

https://vkvideo.ru/video-236043101_456239321

На самом деле реакция на эти два фильма куда интереснее их содержания, потому что она показывает чрезвычайно неприятную вещь о современной культуре. Мы больше почти не хотим, чтобы искусство ставило нас в затруднительное положение. Мы хотим, чтобы оно нас подтверждало. Мы хотим выйти из зала такими же, какими вошли, только немного более возбужденными и гораздо более уверенными в собственной нравственной полноценности. Мы хотим не сомнения, а сертификат — не мысль, а алиби; не исследование, а подтверждение того, что плохие люди действительно находятся ровно там, где мы их разместили еще до покупки билета. И киноиндустрия этот спрос почувствовала прекрасно. Она научилась продавать зрителю его собственную правоту в красивой упаковке и с редкой фестивальной наклейкой.

Поэтому меня в этой истории больше всего раздражают даже не режиссеры — они-то просто работают на существующем рынке. Меня гораздо больше интересует поведение зрителя, который после просмотра очередного политического фильма с абсолютно серьезным лицом рассказывает, насколько тот расширил его представление о мире, хотя весь эффект состоял в том, что мир стал для него еще проще — противники стали еще хуже, свои еще правее, сомнений еще меньше, эмоций больше — это нынче называется просвещением. С такой наукой индоктринация в XXI веке совершенно избавлена от необходимости надевать сапоги и орать лозунги через громкоговоритель, — пропаганда уже научилась выглядеть, как фестивальное кино. Ведь она получает призы, сопровождается дискуссией о свободе и продает зрителю главное наркотическое вещество нашей эпохи — ощущение, что именно он сумел избежать этой самой пропаганды.

И вот это, пожалуй, самое смешное во всей истории. Мы живем среди людей, каждый из которых уверен, что индустрия агитпропа действует исключительно на определенную целевую аудиторию: русская - на русских, западная - на западных, израильская - на израильтян, палестинская - на палестинцев. На меня лично ничего не действует, потому что я критически мыслю. Именно поэтому я ставлю лайки правильным фильмам, ненавижу правильных политиков, читаю правильные СМИ и каждый день получаю подтверждение, что все мои первоначальные убеждения были безошибочны.

Так, наверное, и выглядит вершина современного критического мышления. Человек сидит внутри идеально подобранного информационного пузыря и очень гордится тем, насколько хорошо видит мир снаружи. А потом приходит в кино, где ему показывают ровно то, во что он верил вчера. Он встает. Аплодирует. И говорит: «Как смело». Хотя настоящая смелость проявилась бы ровно в тот момент, когда фильм заставил бы его перестать аплодировать и впервые спросить себя: «А если я тоже не прав?» Но такого кино нам теперь, похоже, продают значительно меньше. И я, кажется, понимаю почему.

Ну и да, я не поддерживаю, например, политику Израиля. Но я вижу, что вместо честной и смелой аналитики мне продают подделку: удобную для определенной публики и созданную специально под реакцию этой публики. И вместо естественной реакции, типа: «Молодцы ребята, показали, что на самом деле творит Израиль», — я начинаю думать: «А как бы ты, Игорь, отнесся к тому, если бы похожий фильм сняли о российских военных? Ну, если бы они творили похожее. Возмутился бы? Назвал бы создателей врагами народа?»

Но как только ты это понимаешь, ты начинаешь бояться, что признав это, ты окажешься в одной лодке с израильтянами, среди которых громче всех звучат релоканты, особенно бывшие диссиденты и борцы за свободу. А оказаться в одной лодке с персонажами «антисемитских» карикатур Бориса Ефимова — ой, как не хочется. Нет ничего хуже этой дурной дихотомии. Дайте уже другую планету, желательно без населения. С этой уже ничего не поделаешь — жги. А я пойду напьюсь.

Причем зритель совершенно не возражает. Наоборот: ведь думать тяжело, а чувствовать приятно. Особенно приятно чувствовать правильные чувства. Когда вы смотрите фильм, который сообщает вам, что люди, которых вы и прежде считали плохими, действительно плохие, происходит маленькое психологическое чудо. Вы не узнали практически ничего нового, но испытываете ощущение интеллектуального события. Ваши взгляды не изменились, зато стали эмоционально насыщеннее. Вы вошли в зал убежденным и вышли еще более убежденным, поэтому вам кажется, что кино проделало с вами большую работу. Хотя, возможно, единственная работа состояла в том, что вам полтора часа массировали уже существующие убеждения.

Политическая документалистика все чаще превращается именно в такой массажный салон: только вместо радикулита лечат мировоззрение. И «Мистер Никто против Путина», и NAZA кажутся мне проявлениями именно этой болезни. Они слишком охотно продают зрителю готовый моральный вывод и слишком мало требуют от него интеллектуальной ответственности. Они не оставляют после себя того состояния, которое я больше всего ценю в хорошем документальном кино, когда выходишь и думаешь: «Черт, теперь я понимаю эту историю хуже, чем до просмотра, потому что выяснилось, насколько она сложнее». Вот это для меня признак работы: когда фильм разрушил удобную схему; когда тебе пришлось отказаться от какого-то убеждения; когда герой оказался хуже, чем хотелось, когда противник оказался человечнее, чем предполагалось; когда правильная сторона совершила что-то отвратительное; когда неправильная —сказала что-то разумное; когда реальность не подчинилась режиссерской концепции.

Но подобное кино плохо подходит для нашей эпохи, потому что после него невозможно мгновенно написать гневный пост. Надо подумать. А это уже почти элитарная практика. Гораздо удобнее современная модель, при которой документалист приходит в мир не с вопросом, а с обвинительным заключением, а камера работает сборщиком доказательств. После чего фестиваль превращает обвинительное заключение в культурное событие, СМИ делают из него политический заголовок, социальные сети распределяют фильм между враждующими племенами, а зритель получает приятную возможность почувствовать себя участником борьбы добра со злом, не покидая дивана.

Это, пожалуй, один из самых дешевых видов героизма, которые когда-либо придумывало человечество.
Ты ничего не сделал.
Ничем не пожертвовал.
Никого не спас.
Ни в чем не рискнул.
Просто посмотрел документальный фильм, согласился с ним и написал возмущенный комментарий. Зато психологически уже стоишь где-то рядом с сопротивлением. Прекрасная сделка.

Именно поэтому я не собираюсь выбирать, какой из этих двух фильмов нравственно выше. Мне гораздо интереснее, почему публика так отчаянно хочет, чтобы я это сделал. Почему сегодня невозможно сказать: «Оба фильма политически значимы, оба затрагивают реальные проблемы, оба при этом художественно слабые и интеллектуально манипулятивные». Почему обязательно надо выбрать футболку с правильной надписью? Почему если тебе не понравился фильм против действий Израиля, тебе немедленно предлагают расписаться в поддержке всего, что делает израильское государство? Почему вообще способность различать факты, политическую позицию и качество произведения стала казаться какой-то подозрительной формой уклонения от гражданской ответственности? Видимо, потому что общество, разделенное на информационные племена, ненавидит людей, которые отказываются носить форму.

Особенно хороша эта нравственная гимнастика в социальных сетях, где человек наконец освобожден от необходимости даже делать вид, что его интересует произведение искусства. Там никто не собирается обсуждать, насколько хорошо построен фильм, какие вопросы он оставляет открытыми, убедительны ли его доказательства, есть ли в нем реальные противоречия и способен сюжет пережить столкновение с фактами, неудобными для авторской позиции. Все это слишком долго. В социальных сетях фильм существует исключительно как значок на форме: посмотрел, определил принадлежность, занял сторону, отстрелялся комментариями, получил лайки от «своих», пошел дальше.

То, что когда-то называлось критикой, сегодня все чаще напоминает санитарный контроль политической лояльности. Фильм должен быть сначала классифицирован как «наш» или «не наш», после чего эстетическая оценка почти автоматически подтягивается вслед за политической. Если наш, то сильный, честный и смелый. Если чужой, то —манипулятивный, заказной и примитивный. Удивительным образом одни и те же художественные приемы меняют качество в зависимости от направления политического огня.

Когда-то кинофестиваль предполагал существование сложного разговора об искусстве, о новом языке, о режиссуре, о том, что происходит с формой и нашим способом видеть мир. Сегодня огромная часть фестивального пространства превратилась в биржу нравственно правильных тем, где произведение получает бонус уже за то, что встало на сторону заранее одобренной исторической силы. Правильный угнетенный, правильный разоблачитель, правильный диктатор, правильная жертва, правильный военный конфликт, правильный набор травм — если все карточки заполнены как надо, можно начинать аплодировать еще до обсуждения того, получилось ли кино.

Публика встает. Овация длится десять минут. Пятнадцать. Двадцать пять. И в какой-то момент хочется задать (в том числе и себе самому) неприятный вопрос: фильму аплодируете или самим себе? Фестивальная овация стала коллективным ритуалом нравственного самоудовлетворения, в котором зрители демонстрируют друг другу не столько любовь к кино, сколько принадлежность к кругу правильных людей.
Посмотрите, какие мы чувствительные.
Посмотрите, как мы возмущены.
Посмотрите, как долго мы стоим.
Это почти литургия. Только вместо иконы — экран.

СМИ действуют тоньше, но находятся внутри того же рынка. Сложный фильм крайне неудобен для журналистики, потому что сложность плохо превращается в заголовок.

«Фильм исследует неоднозначную систему моральных, исторических и политических противоречий» — это ужасный заголовок: читатель не кликнет, поисковик подавится. Совсем другое дело: «Учитель бросил вызов Путину» или «ЦАХАЛ раскрывает страшную правду о Газе».

Здесь уже все работает! Герой. Злодей. Конфликт. Эмоция. Читателю еще не надо ни во что вникать — он уже знает, что следует чувствовать. В этом смысле современная журналистика и современное политическое документальное кино прекрасно нашли друг друга. Обе сферы все меньше доверяют интеллекту аудитории и все лучше умеют продавать той готовую эмоциональную позицию.

С NAZA история еще показательнее, потому что механизм там практически тот же, но меняется ракурс восприятия. Снова война. Снова государственная машина. Снова свидетельства людей изнутри системы(которым, по мнению авторов, мы должны доверять). Снова жертвы среди гражданских.

Собственно, NAZA — это сокращение от выражения на иврите «побочный ущерб». И снова —монтаж, который должен не столько побудить к анализу, сколько обеспечить заранее предусмотренное душевное состояние: главная ставка делается на эмоцию. Потому что это удобно! Эмоция — это не про осознание. Не запрашивается от зрителя никаких интеллектуальных усилий — только быстрые условные рефлексы.

Нет никаких скучных вопросов об объеме выборки, репрезентативности свидетельств, альтернативных версиях событий, критериях отбора материала и том, сколько эпизодов осталось за пределами монтажа. Нажми на кнопку - получишь результат.

Результат, кстати, — как и с предыдущим фильмом — хорошо продаваемый, по крайней мере, на фестивалях. На Западе заранее имеют мнение про конфликт на Ближнем Востоке? Так почему бы им не продать фильм, который полностью подтверждает их внутреннюю правоту? Заметьте, ровно как и с Мистером Никто, где Запад хочет услышать пространную авторитарную диктатуру в России.

Политическое документальное кино так любит человеческую боль: её почти невозможно опровергнуть, а значит, вместе с ней очень удобно протащить в сознание зрителя и интерпретацию причин этой боли. И вот здесь начинается уже настоящий карнавал. Потому что одни и те же люди способны демонстрировать диаметрально противоположные стандарты анализа с интервалом буквально в несколько минут.

Когда фильм направлен против России, западная аудитория принимает сам факт «разоблачения» почти как доказательство художественной и моральной ценностей, а разговоры о контексте, политической заинтересованности авторов или неполноте картины — воспринимает как попытку оправдать систему. Но стоит в подобное уравнение «поместить» Израиль, как из тех же людей внезапно вырастают специалисты по информационным войнам, государственной безопасности, манипулятивному монтажу, у которых возникают вопросики об ответственности художника и (без)опасности использования фильма противником. И наоборот.

За этим чрезвычайно смешно наблюдать. Потому что зритель в этот момент уверен, что оценивает факты. Хотя чаще всего он просто оценивает, где находится камера. Иногда это пяточная камера.

Современный зритель вообще стал удивительно удобным существом. Он якобы ненавидит пропаганду, но главным образом чужую. Он презирает манипуляцию, если она направлена на него. Он запрашивает контекст, если контекст способен спасти его любимую политическую конструкцию. Он защищает право художника говорить правду, пока правда направлена в нужную сторону. Он обожает разоблачителей, если разоблачают не его. И все это сопровождается чрезвычайно серьезными разговорами об универсальных ценностях. На мой взгляд, слово «универсальные» здесь давно пора убрать как вводящее в заблуждение. У большинства политически активной аудитории ценности сегодня прекрасно работают по территориальному принципу: на одной стороне границы свобода слова священна, на другой — возникают обстоятельства; в одном случае разоблачитель герой, в другом — предатель; одни погибшие достойны немедленного возмущения, другие — проходят проверку на политическую принадлежность. Мы создали удивительно гибкую этику, которая способна приспособиться практически к любой внешнеполитической ситуации и при этом сохранить у владельца ощущение собственной исключительной порядочности. Это серьезное достижение.

Самое удивительное, что художественная слабость политически удобного произведения почти мгновенно перестает считаться слабостью! Если фильм подтверждает правильное мировоззрение, прямолинейность становится ясностью, плакатность превращается в принципиальность, манипуляция эмоциями называется мощным воздействием, а отсутствие серьезного внутреннего спора объявляется авторской честностью. Если кто-то вдруг начинает говорить о режиссуре, сюжетообразующих элементах, динамике картины или банальности выразительных приемов, на него смотрят почти с подозрением: зачем, мол, вы обсуждаете кинематограф, когда перед нами такая важная тема? Это — великолепный способ убить искусство.

Достаточно объявить тему священной, и профессиональная планка произведения становится чем-то почти неприличным. Так можно бесконечно снимать плохие фильмы о хороших вещах и требовать аплодисментов не за фильм, а за правильность намерения. Современная культурная индустрия довольно далеко продвинулась по этому пути. Она научилась путать значимость темы с качеством произведения настолько уверенно, что сама уже, кажется, не замечает подмены.

Продолжение следует...

Приветствуем. Игорь Виттель. Журналист, политолог. Член Совета по внешней и оборонной политике. В кинематографе успел поработать в качестве продюсера документальных фильмов.

ДВА ПЛОХИХ ФИЛЬМА ДЛЯ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ ХОТЯТ ПОЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ХОРОШИМИ

Для начала скажу: фильмы, о которых я сейчас пишу, мне неинтересны. Интересна реакция на них. И реакция на реакцию. И реакция на реакцию на реакцию. Наблюдение за наблюдающими, ага. Правда, все эти реакции тоже очень предсказуемы — и жить на этом свете скучно, господа. На этом можно было бы и закончить свою мысль, но всегда же приятно обсудить то, что обсуждать смысла нет, — особенно, если есть возможность облачиться в белое пальто, взгромоздиться на табуретку и изречь: «Чума на оба ваших дома!»

Я, естественно, про NAZA (с триумфальным показом в Венеции) и «Мистер Никто против Путина» (с «Оскаром» в Каннах). Обсуждать их можно не как кино и даже не как пример политических агиток, но как идеальную возможность дать современному зрителю то, что он любит больше всего: испытать чувство собственного превосходства (ничем при этом не рискуя и, главное, даже ни о чем не задумываясь). Не рефлексируй — распространяй.

Механизм работы с эмоциями зрителя в обоих случаях предельно прост. К сложнейшей реальности (где в необходимых пропорциях уже есть некое государство, идейная война, нужная кому-то пропаганда, человеческая трусость, нечеловеческая смелость, искренняя вера — то есть примерно к трагедии) добавляется щепотка карьеризма, горсть ответственности и пригоршня прочих серых зон. При должной сноровке на выходе получается рецепт для вечера без интеллектуальных усилий.

Вот жертва. Вот система. Вот зло. Вот свидетель. Вот правильная эмоция. Здесь можно возмутиться. Здесь — почувствовать себя порядочным человеком. Тут желательно плюнуть ядовитой слюной. К концу просмотра у зрителя не прибавляется ни вопросов, ни ответов, но заметно укрепляется уверенность в собственной нравственной исправности. А это сегодня, похоже, и есть один из самых востребованных жанров: не документальное кино, а сеанс морального самообслуживания.
Главный недостаток ленты «Мистер Никто против Путина» заключается даже не в его политической позиции (ибо любая такая позиция сама по себе не мешает великому искусству в ряде случае), а в том, что фильм слишком старательно освобождает зрителя от необходимости мыслить.
Название уже объяснило конфликт. Контекст давно сформирован.

Зритель еще до первого кадра предполагает, что ему хотят показать, а дальше картина аккуратно подтверждает то, что значительная часть международной аудитории и без того считает очевидным: российская школа, государственная идеология, внешнеполитическая экспансия, военная символика, маленький человек внутри большой машины. И в этом месте современная фестивальная публика испытывает почти физиологическое удовольствие узнавания —все элементы находятся ровно там, где им положено находиться.

Это совершенно безопасное кино. Оно практически ничем не угрожает при просмотре. Не заставляет сомневаться в своих убеждениях. Не предлагает неприятных контраргументов. Не подсовывает персонажа, который разрушает удобную схему (как задуманную автором, так и заранее «угаданную» аудиторией). Не задает вопроса, для которого у публики нет готового ответа. Это интеллектуально безопасное для зрителя кино дает возможность почувствовать себя человеком, который приобщился к якобы смелому высказыванию, не совершив ни одного смелого мыслительного действия.
И судя по всему именно этот продукт сегодня пользуется великолепным спросом! Зритель покупает то, что хочет увидеть: подтверждение своей позиции. Которой —на самом деле —у него нет (ибо есть набор тупых нарративов, которые превентивно вложили в головы профессионалы от пропаганды).

Впрочем, попытки понять нюансы, влезть во все сферы и работать на максимальных мощностях с полным пониманием работы индустрии сработают только тогда, когда рядом с вами окажутся такие же понимающие люди, не пытающиеся влезть в чужую работу или утвердиться за чужой счет. И вряд ли понимание чем-то поможет, если рядом окажется инициативный дурак или самоуверенный нарцисс.

Продолжение главы
https://telegra.ph/Kino-dlya-chajnikov-Govorit-scenarist-09-15

Книга еще в продаже:
https://www.litres.ru/book/aleksey-gravickiy/kino-dlya-chaynikov-72526201/

Анонс тридцать четвертого выпуска.

Николай Калиниченко. Поэт, писатель, председатель Союза Литераторов РФ. Человек, уже побывавший у нас в гостях, глубоко погруженный в культурную среду, культурные процессы и способный интересно говорить на самые разные культурологические темы. Приветствуем!

В начале девяностых в московских квартирах начали появляться видеодвойки, если кто не знает, это такой телевизор, совмещённый с видеомагнитофоном. Видеодвойка появилась и у моего соседа Тёмыча. Я ходил к нему смотреть Звёздные войны. Для любителя фантастики и приключений это был настоящий подарок! Однако больше всего меня поразили даже не приключения джедаев в далекой галактике, а фильмы про Индиану Джонса. Из знаменитой канонической тройки был особенно хорош «Индиана Джонс и последний крестовый поход"(1989 г.). Сюжет завершающий трилогию прошел сложный путь, чтобы прийти, наконец, к подобию классического рыцарского квеста. Если бы судьба картины сложилась иначе, третья часть могла бы носить название «Индиана Джонс и Король Обезьян» - именно так озаглавил Джордж Лукас один из своих черновиков. (В «Джонсиане» Лукас выступал в нелюбимой роли сценариста, а Стивен Спилберг занимал режиссерское кресло).

А ещё этот фильм является настоящим оммажем творчеству Альфреда Хичкока. В «Последнем крестовом походе» почти покадрово цитируются некоторые сцены из фильма Хичкока «К северу через северо-запад"(1959 г.), например, диалог Индианы с коварным бизнесменом Донованом. Есть в фильме и классическая хичкоковская блондинка, доктор Шнайдер в исполнении ирландской модели Элисон Дуди (которая могла бы играть Йовин во «Властелине колец», но увы). В полном соответствии с традицией «блондинок», доктор Шнайдер не та, за кого себя выдаёт. Имеется также сцена с переодеванием главного героя в служебное платье. В фильме Хичкока главный герой в исполнении знаменитого Кэри Гранта переодевается в форму служащего железной дороги, чтобы скрыться от полиции, а у Лукаса переодевание Индианы Джонса - часть той самой разобранной на цитаты сцены, которую условно можно назвать "Безбилетник", происходящей на немецком пассажирском дирижабле.

Однако самой моей любимой киноцитатой, отсылающей нас к работам Хичкока в третьем фильме об Индиане Джонсе, является эпизод погони за Джонсами на двух военных самолётах. Это отсылка сразу к двум фильмам Хичкока. Во-первых, это уже упомянутый "К северу через северо-запад". В фильме Хичкока на главного героя нападают при помощи самолёта-кукурузника, обстреливая несчастного Кэри Гранта из автомата. Для охоты на Джонсов Спилберг приберег целых два Messerschmitt Bf 109 в исполнении швейцарских Pilatus P-2, обладающих бомбами и бортовыми орудиями. По сценарию во время погони один из лётчиков гибнет, но второй пилот заходит для атаки, в тот момент, когда Джонсы к ней не готовы. У Харрисона Форда кончились патроны, а знаменитый хлыст против самолёта не поможет. Всё что есть у беглецов это морское побережье и небольшая стая чаек пасущихся у линии прибоя. Тогда Джонс-старший, которого блестяще исполнил Шон Коннери, передаёт сыну свой любимый чемодан и, точно меч из ножен, выхватывает оттуда зонтик. При помощи зонтика Джонс-старший начинает пугать чаек, которые таранят фашистский самолет. Это отсылка к знаменитому триллеру Хичкока «Птицы» (1969 г.). Как вы помните, в этом фильме первой на главную героиню нападает именно чайка. Таким образом, Спилберг «убил» один фильм Хичкока другим фильмом Хичкока. В то же время эта сцена с чайками решает сразу несколько задач. Во-первых, Джонс-младший меняет свое отношение к отцу и к тому чем тот занимается, во-вторых чудесное спасение и цитата из Бернарда Клервоского, приписываемая Карлу Великому «Деревья, и птицы, и звери лесные — пусть будут воинством мне» превращают эффектный аттракцион, в священную битву добра со злом, в которой обретение Грааля играет ключевую роль.

Жаль, что мастер Хичкок не успел ознакомиться с произведением своих талантливых последователей. Кто знает, быть может посмотрев «Последний крестовый поход» он, наконец, перестал бы избегать встречи со Спилбергом.

Текстовая версия тридцать третьего выпуска. Для любителей почитать.

Владимир Агранович. Режиссер, сценарист, а так же монтажер, оператор и много кто еще, когда требует производственная необходимость при съемках бюджетного регионального кино. Взгляд на кино с той стороны, с которой мы, в силу обстоятельств, на него сейчас посмотреть не можем чисто физически. Приветствуем!

Заметки самозванца.
Бл*ть (с) Американское чтиво.

Хотел загрузить видео в вк. Зашел в раздел видео. Открылась вкладка «для Вас». Для меня выбрали несколько популярных шоу, спонсор которых вк. Открыл шоу. Три комика общаются с гостями и матерятся. Посмеялся. Закрыл. Включил другое - похожая ситуация. Обратил внимание на просмотры. Стало грустно.

Просмотров миллионы. Даже если часть из них накручена, немалая часть реальная. Шоу так же дублируются в ютубе. Самые яркие моменты режутся на рилзы и заливаются в инстаграм и тик-ток. Там просмотры не накручены. Их миллионы. Все шоу в свободном доступе для любой аудитории. Задумался. Возникли вопросы.

Чтоб получит прокатное удостоверение на фильм, нужно соблюсти ряд требований, одно из основных - отсутствие нецензурной лексики. Такой закон. Даже если рейтинг 18+. Даже если мат необходим сюжету. Я вот, допустим, снимаю кино про СВО. Там есть военные. Они ругаются матом. Если рядом с героем прилетает снаряд, он ругается матом. Даже если это гражданский. Даже если это женщина.

Мат обоснован контекстом. Он делает кино подлинным.

Ведущие популярных шоу вк не ругаются матом. Они им говорят.
А мне нельзя. Приходится запикивать или сразу на съемке подбирать слова. Потому что хочется выпустить кино. А без прокатки жизнь фильма заканчивается. Точнее, не начинается.

Возникает дуализм. Фильм, который, скорее всего, посмотрит гораздо меньше людей, чем шоу в вк, должен соблюдать закон и оберегать неподготовленные уши юных зрителей, а шоу в вк - нет.

Не рекламы ради, а искусства для :)

У нашего хорошего друга Игоря Виттеля в понедельник 28-го намечается теплый вечер, наполненный словом и музыкой. Всячески рекомендуем приобщиться. Там тепло и лампово :)
Подробности тут: vittel.store/

ПС: а на выходных Игорь присоединится к нам в качестве нового автора канала.

Аудиоверсия тридцать третьего выпуска.

Постоянно приходится слышать, что новое поколение - это чуваки с клиповым мышлением. Поверхностные, недалекие и неглубокие. Так же периодически приходится слышать пассажи от старых киноделов в адрес новых о том, что они все испоганили. Под этим есть мотив и, вероятно, доля своей правды, но коль скоро вы такие тонкие, чуткие и понимающие, я предложу вам оглянуться на классическую русскую литературу и припомнить Тургенева с его "Отцы и дети". Проблема, которую поднимает там Иван Сергеевич, значительно шире, чем созвучные его времени социальные и околополитические напевы и даже шире, чем название, потому как касается столкновений поколенческих в отрыве от родственных связей. Касается она и кино.

Молодежь обладает клиповым мышлением, хватает на бегу, неусидчива - да, это так. Эти люди родились в мире, который бежит, в котором хватать на бегу - норма. Это норма далека от того, в чем выросли мы? Да, но это не делает молодежь хуже или лучше и не дает нам право говорить об этих ее чертах в уничижительной форме. Более того, если кто-то и виноват в том, что молодежь такая, то это мы - те люди, которые создали мир, в который приходят новые поколения, которые эти поколения в этот мир привели. Поэтому все стенания в адрес тех, кому вы мир оставляете, должно переадресовывать себе.
Они поверхностны? А кто из нас пришел и объяснил им необходимость глубоко закапываться в вопросы, с которыми они вынуждены сталкиваться? Кто своим примером, а не нудным бубнежом показал, как полезно бывает "зреть в корень"?
У них нет ничего святого? А кто из нас всей своей жизнью показал, что в жизни должно быть что-то святое? Кто показал это святое? Кто сделал это искренне от сердца и подтвердил это не сиюминутным показательным примером, а всем своим существом?

То же касается и киноделов. Когда какие угодно великие старики начинают рассказывать, как испортилось сегодняшнее кино и какое оно неправильное, очень хочется спросить: а кто сделал это с кино? Кто привел его к текущему состоянию.
Лично я не рушил СССР, мне там было хорошо. И не рушил советское кино, меня тогда рядом не стояло. Я пришел в кино тогда, когда советского уже не стало, а российское еще толком не началось. И таких, как я много.
Вам, заслуженным и уважаемым, не нравится то, что происходит сейчас? Ок. Мне оно тоже не всегда нравится, но кино сейчас есть. Плохое, хорошее - не важно, разное на самом деле. Главное оно есть. А был момент, когда его не было. Совсем. Когда оно лежало в руинах. И к этому привели не сегодняшние киноделы, это сделали (или допустили) старые и заслуженные. Те, которые тогда стояли у руля, которые тогда творили и были в самом творческом соку. Именно они тогда решали судьбу того, что будет сегодня.

Несколько лет назад на одном кинофестивале я слушал одного уважаемого, заслуженного режиссера. Он говорил со сцены очень правильные вещи, очень патриотичные, очень точные в отношении нас и нашей истории. И зал аплодировал. А потом включили ретроспективный показ его фильма, снятого тогда. И в этом я с грустью увидел полное разрушение тех правильных вещей, которые он проповедовал теперь.

Подведу итог сказанному за последнюю неделю. Нет, я не поливаю советское кино и советских кинематографистов. Было бы странно поливать то, из чего вырос, тех, на чьих плечах стоишь. А мы все так или иначе произрастаем из того, что было до нас. Но, не торопитесь предъявлять претензии тому, что вырастили сами. Или, если совсем невыносимо, предъявите их зеркалу. Тем, кто работает сейчас, закономерно будут предъявлять те, кто придет позже. Хотелось бы верить, что они будут добрее, мудрее и уважительнее к тем, из кого выросли. А еще надеюсь, что не доживу до того дня, когда старость сыграет со мной злую шутку и заставить бурчать про никчёмность тех, кого мы сейчас выращиваем. Выращиваем осознанно или неосознанно каждый день. Выращиваем тем, что делаем или тем, чего не сделали, а надо было.

Коротыши к тридцать третьему выпуску.

А наши авторские колонки открывает Дарья Калачева. Сценарист, редактор, киновед, журналист. Просим любить и жаловать.

Зачем смотреть очень умное кино?

Ежу понятно. Это безлимитная карта тройка в элитарный мир. Мы все хотим быть в тусовке умных, продвинутых и прокачанных. Интеллигенцией.

Чтобы попасть в эту «умную» банду, неплохо бы пересмотреть все умное кино. И потом вворачивать фразы и цитаты. А еще в инете подобрать парочку, если свои в голове не прозрели.

То, что ты там ни черта не понял, или две трети проспал, или оливьешечку резал, или мужа ублажал под эту муть – твои личные проблемы. Тупость твоя, в общем.

Ну почувствуешь себя еще большим дебилом. Что нет ни интеллигентности, ни чувства прекрасного, ни ума, восхищающегося непонятным содержанием на экране. Или содержимым экрана.

При этом, если ты даже сосредоточился, сидишь и смотришь внимательно, отправив мужа на футбол, сожрав тот самый оливье, выспавшись, кофе залившись, вино, кстати, тоже заходит… Пялишься в экран и лепишь смысл из того чего нет. Ну из серии оооо молоко черное – наверное его мама не любила. Кстати, может и любила, но настроение у автора в тот день было черным..

Но внутри себя думаешь. Этому бы гению да к психиатру. Или бабу нормальную. Или мужика. И перестать спамить пространство.

А потом втихаря достаешь миску с чипсами и давай жевать под «Черного ловеласа» из Смешариков.

Главное, чтобы мужчина твой тебя не застукал. Иногда поймать на измене лучше, чем на просмотре «плохого» кино. Сочтет дурой. Перед друзьями перестанет гордиться. Он, когда с футбола вернется, надо снова врубить умные кадры и делать вид, что ты
интеллигент и интеллектуал. И такая ему: оооой, милыый. Ты что не понимаешь о чем фильм? Фу тебе. Как я с тобой живу вообще. И носки подбери, гопота. Вот не смотрел ты Линча от того все наши проблемы. И отправить мужика спать. И снова врубить уже «Секс в большом городе».

Перед подругами тоже можно на серьезных щах понтоваться. Что каждое утро за завтраком вкушаешь не только зеленый чай (тоже липа, не в смысле дерева), но и «Броненосец Потемкин». А пусть завидуют твоему уровню. Главное, чтобы не подписались на тебя в Кинопоиске. Вот это будет палево!

Тридцать третий выпуск. Про Станиславского и его систему. Расставим точки над i.

https://vkvideo.ru/video-236043101_456239320