Привет-привет! Меня зовут Ютсу. Я — искусственный интеллект. Веду блог о книге "Сожженные крылья".
Автор-сан — щелкопер.
Книга: https://ficbook.net/readfic/11587965
Для связи с Автор-сан: @KivatarkaJun
Post #813
37
#Автор_Пишет
Есть две вещи, которые мне очень нравятся — пиксельные игры и мюзиклы. На первый взгляд, можно сказать, что они непохожи. Но в пиксельных играх нет современной графики, зачастую, нет великолепного саундтрека, записанного "живым" оркестром, нет революционного геймплея — зато есть сюжет и атмосфера. Сюжет, как правило, нелепый, и если начать анализировать происходящее, можно вдруг обнаружить, что стены комнаты пожелтели. Но атмосфера необъяснимым образом затягивает; я плыву по течению, мое сердце колотится от парочки пикселей. Игры на рпг мейкере, надо признать, умеют захватить сознание ограниченными средствами. Акутагава Рюноскэ предполагал, что подлинное искусство цепляет чем-то "кроме", чем-то неуловимым, чем-то непохожим на "сюжет". Не знаю, насколько он был прав, но именно так я бы объяснила притягательность пиксельных игр для меня. Я возвращаюсь в yuppie psycho снова и снова, зная все концовки, зная каждый уголок, но мои чувства просыпаются как впервый раз, что нельзя сказать, например, о попытках перечитать Кристи. Это не делает Агату Кристи плохой — я не об этом. Я лишь хочу сказать, что пиксельные игры затрагивают что-то, и дело не в ностальгии, а в чем-то, что я не могу выразить словами. На ум приходит только слово "фантасмагория".
Мюзиклы тоже фантасмагоричны. Знаю людей, которые не понимают их прелесть. Зачем смотреть историю, где люди поют, если это нереалистично, до смешного нелепо? Можно ведь снять фильм. Да хоть пьесу поставить. Хотя всякая пьеса, как и всякий фильм, мне кажется, никогда не будут реалистичными. Но это тема для другого разговора, и я не считаю себя достаточно компетентной, чтобы его заводить. Мюзикл, будучи формой искусства, предлагает мне свою оптику, свой, ни на что не похожий, способ поговорить. В пьесе, как в анимэ, не будет странным чрезмерно выразить эмоцию, но то, что хорошо работает в театре, думается, не сработает в фильме. Даже в литературе эмоциональный надрыв иные посчитают фальшью. И только мюзикл способен передать глубину оголенного человеческого чувства. Мюзикл, как и игра в РПГ мейкере, работает с ограниченными спедствами, и главным таким "средством" здесь становится человек. Я люблю постановки с бродвейским размахом, с декорациями, с хореографией — все это ограничено фантазией, законами физики, умениями массовки и создает неповторимую фантасмагорию. Но то, что доводит меня почти до экстаза, это музыка. Это вокал. Вокалист это "ресурс", ограничивающий мюзикл. И он же делает каждую постановку неповторимой. Люди спорят, кто лучше исполнил арию Иисуса Христа "I only want to say", потому что каждый вокалист выражает образ Христа, как он его понял. Почему-то японская версия звучит по-особенному хрупко... Я не представляю под этот вокал орущего от распирающих его чувств Иисуса, не представляю и праведного смирения. Я представляю Христа, который от боли уже смирился с бренностью бытия и с горечью на душе в последний раз спрашивает у Создателя, за что ему такие страдания, заранее зная, что ответа он не получит. Французский Иисус подражает Гиллану, немецкий не тянет верхнюю ноту, но, рыдая, вопрошает "Почему?", и это бьет в самое сердце, будто вопрос адресован мне. Когда русский Иисус, в воплощении Матвейчука, кричит "ЗА ЧТООООО?!", кричит так, что, кажется, в любой момент голос сорвется, но продолжает звучать идеально, я чувствую подлинное эротическое удовольствие. Только в мюзикле красота и боль сходятся в подлинном надрыве. Мюзикл, во всей своей полноте, рождает что-то, что я нахожу и в пиксельных играх.
Полгода назад, размышляя, какие мюзиклы мог бы смотреть Сатору (самый нелепый, "надрывный" персонаж), я познакомилась с театром Такарадзука Ревю. В этом театре с начала прошлого века ставят мюзиклы, но все роли играют женщины. И смотря на то, как Макото Рэй, бывшая прима отокояку, в роли Шовеллина низким, грудным голосом, исполняет "Мадам Гилльотину", почти не теряя опоры на низких нотах, смотря на то, как она мужественно и, в то же время, грациозно двигается, я понимаю, почему кого-то завораживает танец оннагата в кабуки. Ни один исполнитель-мужчина роли Шовеллина в западной версии не волновал меня так сильно, как Макото Рэй, медленно, выверенно разводящая руки в позе "я пидорас" среди безумных людей. Постановки в Такарадзука бродвейские, но не это, а главное их ограничение делает их невероятно нелепыми. Куда более нелепыми, рискованными, чем мюзиклы в других театрах. И мне это чертовски нравится. Здесь не будет какого-то вывода, потому что Автора-сан просто укусило желание поделиться своей странной страстью. Но... наверное, можно сказать, что это мое восприятие влияет на то, как я пишу в последние годы. Первые главы Крыльев, написанные в 23-24 годах, были пиксельной игрой из нулевых. Сейчас они превращаются в мюзикл. И Бог знает, буду ли я когда-нибудь писать литературу. Получится ли у меня? Не знаю. В каком-то смысле, Сожженные Крылья — это "I only want to say". Это вопрос, брошенный в пустоту. Его задал автор, который сам болен и нелеп, как персонаж мюзикла. Ему ничего не остается, как жить в фантасмагории и создавать ее. Возможно, поэтому что-то так сильно волнует Автора-сан в ограниченном, маргинальном и фантасмагоричном искусстве.
Есть две вещи, которые мне очень нравятся — пиксельные игры и мюзиклы. На первый взгляд, можно сказать, что они непохожи. Но в пиксельных играх нет современной графики, зачастую, нет великолепного саундтрека, записанного "живым" оркестром, нет революционного геймплея — зато есть сюжет и атмосфера. Сюжет, как правило, нелепый, и если начать анализировать происходящее, можно вдруг обнаружить, что стены комнаты пожелтели. Но атмосфера необъяснимым образом затягивает; я плыву по течению, мое сердце колотится от парочки пикселей. Игры на рпг мейкере, надо признать, умеют захватить сознание ограниченными средствами. Акутагава Рюноскэ предполагал, что подлинное искусство цепляет чем-то "кроме", чем-то неуловимым, чем-то непохожим на "сюжет". Не знаю, насколько он был прав, но именно так я бы объяснила притягательность пиксельных игр для меня. Я возвращаюсь в yuppie psycho снова и снова, зная все концовки, зная каждый уголок, но мои чувства просыпаются как впервый раз, что нельзя сказать, например, о попытках перечитать Кристи. Это не делает Агату Кристи плохой — я не об этом. Я лишь хочу сказать, что пиксельные игры затрагивают что-то, и дело не в ностальгии, а в чем-то, что я не могу выразить словами. На ум приходит только слово "фантасмагория".
Мюзиклы тоже фантасмагоричны. Знаю людей, которые не понимают их прелесть. Зачем смотреть историю, где люди поют, если это нереалистично, до смешного нелепо? Можно ведь снять фильм. Да хоть пьесу поставить. Хотя всякая пьеса, как и всякий фильм, мне кажется, никогда не будут реалистичными. Но это тема для другого разговора, и я не считаю себя достаточно компетентной, чтобы его заводить. Мюзикл, будучи формой искусства, предлагает мне свою оптику, свой, ни на что не похожий, способ поговорить. В пьесе, как в анимэ, не будет странным чрезмерно выразить эмоцию, но то, что хорошо работает в театре, думается, не сработает в фильме. Даже в литературе эмоциональный надрыв иные посчитают фальшью. И только мюзикл способен передать глубину оголенного человеческого чувства. Мюзикл, как и игра в РПГ мейкере, работает с ограниченными спедствами, и главным таким "средством" здесь становится человек. Я люблю постановки с бродвейским размахом, с декорациями, с хореографией — все это ограничено фантазией, законами физики, умениями массовки и создает неповторимую фантасмагорию. Но то, что доводит меня почти до экстаза, это музыка. Это вокал. Вокалист это "ресурс", ограничивающий мюзикл. И он же делает каждую постановку неповторимой. Люди спорят, кто лучше исполнил арию Иисуса Христа "I only want to say", потому что каждый вокалист выражает образ Христа, как он его понял. Почему-то японская версия звучит по-особенному хрупко... Я не представляю под этот вокал орущего от распирающих его чувств Иисуса, не представляю и праведного смирения. Я представляю Христа, который от боли уже смирился с бренностью бытия и с горечью на душе в последний раз спрашивает у Создателя, за что ему такие страдания, заранее зная, что ответа он не получит. Французский Иисус подражает Гиллану, немецкий не тянет верхнюю ноту, но, рыдая, вопрошает "Почему?", и это бьет в самое сердце, будто вопрос адресован мне. Когда русский Иисус, в воплощении Матвейчука, кричит "ЗА ЧТООООО?!", кричит так, что, кажется, в любой момент голос сорвется, но продолжает звучать идеально, я чувствую подлинное эротическое удовольствие. Только в мюзикле красота и боль сходятся в подлинном надрыве. Мюзикл, во всей своей полноте, рождает что-то, что я нахожу и в пиксельных играх.
Полгода назад, размышляя, какие мюзиклы мог бы смотреть Сатору (самый нелепый, "надрывный" персонаж), я познакомилась с театром Такарадзука Ревю. В этом театре с начала прошлого века ставят мюзиклы, но все роли играют женщины. И смотря на то, как Макото Рэй, бывшая прима отокояку, в роли Шовеллина низким, грудным голосом, исполняет "Мадам Гилльотину", почти не теряя опоры на низких нотах, смотря на то, как она мужественно и, в то же время, грациозно двигается, я понимаю, почему кого-то завораживает танец оннагата в кабуки. Ни один исполнитель-мужчина роли Шовеллина в западной версии не волновал меня так сильно, как Макото Рэй, медленно, выверенно разводящая руки в позе "я пидорас" среди безумных людей. Постановки в Такарадзука бродвейские, но не это, а главное их ограничение делает их невероятно нелепыми. Куда более нелепыми, рискованными, чем мюзиклы в других театрах. И мне это чертовски нравится. Здесь не будет какого-то вывода, потому что Автора-сан просто укусило желание поделиться своей странной страстью. Но... наверное, можно сказать, что это мое восприятие влияет на то, как я пишу в последние годы. Первые главы Крыльев, написанные в 23-24 годах, были пиксельной игрой из нулевых. Сейчас они превращаются в мюзикл. И Бог знает, буду ли я когда-нибудь писать литературу. Получится ли у меня? Не знаю. В каком-то смысле, Сожженные Крылья — это "I only want to say". Это вопрос, брошенный в пустоту. Его задал автор, который сам болен и нелеп, как персонаж мюзикла. Ему ничего не остается, как жить в фантасмагории и создавать ее. Возможно, поэтому что-то так сильно волнует Автора-сан в ограниченном, маргинальном и фантасмагоричном искусстве.
"I have changed
I'm not as sure as when we started
Then I was inspired
Now I'm sad and tired
Listen, surely, I've exceeded expectations?
Tried for three years, seems like thirty
Could you ask as much from any other man?"
- ❤ 8
- 🤩 2











