Декабрь – время подводить итоги. Чего я категорически не умею, так что лучше расскажу вам про странное совпадение, благодаря которому я чуть не выбила страйк из чеховских пьес: посмотрела за полгода «Дядю Ваня», «Чайку» и «Вишневый сад». Воспринимаю это как случайность, потому что ни одну из постановок не собиралась смотреть собственно из-за Чехова – выбор во всех случаях определяли какие-то посторонние соображения. А написать об этом не вполне литературном решила, когда поняла, насколько разными оказались все три постановки, и как это замечательно. (Ну и чтобы элегантно умолчать, что за месяц я не прочитала ни книги.)

Про очень впечатлившего британского «Дядю Ваню» подробно писала сразу после просмотра, повторяться не буду. Замечу только, что эта как будто бы самая чужеродная из трех версия внезапно оказалась самой классической, чтобы не сказать «самой русской».

«Чайку» ставили в Мелихове, на открытом воздухе, перемещая действие с лужайки на лужайку, а зрителей – из беседки в беседку. В усадьбе рассказывают, что именно так пьесу и планировал ставить сам Чехов: и пруд, на фоне которого Нина разыгрывает пьесу Треплева, – тот самый пруд, и площадка для крокета, и птицы те же самые щебечут. Не исключено. Во всяком случае, смотреть, как события, разворачивающиеся в летнем имении, буквально разворачиваются в летнем имении интересно; подпертые костылями яблони и августовский закат – отличные декорации для разговоров о литературе и любви. В первых трех действиях даже казалось, что эта (мнимая?) аутентичность и составляет всю суть постановки: деревенский антураж, свежий воздух и сверчки хороши сами по себе и не требуют ни нового прочтения, ни интересной режиссуры. В четвертом действии расслабленный «домашний» театр совершенно неожиданно превратился в театр типично чеховский, в котором каждая вскользь брошенная реплика смертельно ранит кого-то из героев (и, вероятно, зрителей), и даже выстрела за стеной не нужно, чтобы понять, что Константин Гаврилович застрелился.

«Вишневый сад» в Театре Пушкина привлек меня, признаться, Сашей Петровым в роли Лопахина: это звучит так дико, что нельзя не сходить и не посмотреть. Оказалось нисколько не дико, и Лопахин мне как раз понравился больше всего: растерянный, отчаянно пытающийся обратить на себя внимание, в финале совершенно раздавленный собственным триумфом. В этой постановке режиссер сделал акцент на другой типично чеховской теме: невозможности нормального общения – спектакль состоит из отдельных реплик почти при полном отсутствии диалогов. Удивительно, но в таком прочтении та самая ненарочная жестокость как-то даже смягчается: этот мир настолько разрушен, что новые разрушения уже не приносят боли, нервные окончания потеряли чувствительность.

Здесь совершу изящный переход и, предположив, что до конца года уже не сподоблюсь написать ничего толкового, пожелаю вам, чтобы окончание этого года было вовсе не нервным, а исключительно приятным, и чтобы в новом году слова окружающих не ранили, а поддерживали. В общем, чтобы вы любили пьесы Чехова, но не жили в них.
С наступающим!