В прошлом году, где-то посреди локдауна, Иэн Риксон поставил в лондонском театре Гарольда Пинтера – в пустом гулком зале без зрителей – «Дядю Ваню». Добралась я до него только сейчас и, считаю, весьма удачно: о чем говорить в такую погоду, как не о сценах из деревенской жизни. Лето в «Дяде Ване» играет не последнюю роль, это не только фактическое время действия, но и метафорическое – время, когда привычные правила как будто встают на паузу и начинается какая-то особенная летняя жизнь. Которая, как известно, закончится в начале сентября – но едва ли кто-то задумывается об этом в начале июня.

Мои ожидания от постановки Риксона: посмотреть, как самую классическую, основополагающую русскую классику видят и чувствуют иностранцы – не то чтобы не оправдались, а остались, смущенные, где-то в сторонке. Да, англичанам очень тяжело даются отчества, они стараются по возможности их опускать, поэтому в одной из сцен Соня весьма дерзко называет Астрова просто Михаилом, но где-то на этой шкале стрелка клюквометра и замирает. Кажется, что русскость в любом понимании волновала Риксона в последнюю очередь, его версия «Дяди Вани» – о людях вообще, как бы банально это ни звучало. Саму постановку вполне можно назвать классической: полноценные декорации, (почти) аутентичные костюмы, очень приятный английский, как из XIX века, – никаких говорящих деталей, никаких намеренных акцентов. Это выглядит так… обычно, что точные время и место действия словно размываются, и остаются только герои, измученные друг другом и своей бестолковой, впустую растраченной жизнью.

Герои в этом «Дяде Ване» исключительно хороши. Здесь нет очевидных звезд, хотя велика вероятность, что какие-то лица окажутся знакомыми, но есть замечательный ансамбль, в котором каждый персонаж ярок и выразителен, и все гармонично дополняют друг друга. (Знаю, что это тоже звучит ужасно банально, но что ж поделать, если все так и есть.) Угловатая трогательная Соня, трагикомичный дядя Ваня, невыносимо самодовольный профессор Серебряков, головокружительно красивый Астров, уютная няня Марина – плоть от плоти чеховского текста, бесшовные, совершенно естественные.

Любопытно, кстати, как в этом спектакле сработал инклюзивный кастинг: единственная чернокожая актриса играет роль Елены Андреевны – героини, максимально чужой, чуть ли не единственной посторонней в этом семейном кругу. Именно ее приезд внезапно превращает привычную жизнь семейства Войницких в призрачную «летнюю», разрушает болезненное и шаткое, но все-таки равновесие, внушает пустые надежды. С ее отъездом заканчивается лето и остаются только бесконечные неразобранные счета, безотрадная работа и – в больше пугающей, чем утешительной перспективе – небо в алмазах и эхом затухающее «отдохнем… отдохнем». Ужасно интересно, думал ли об этом режиссер, утверждая ее на роль, или это совпадение (интерес к которому, возможно, выдает во мне латентного расиста).

Этому странному фильму не фильму спектаклю не спектаклю все-таки немного не хватает зрителей – чтобы наполнить зал не только смехом или аплодисментами, но и живой тишиной, дышащей и задерживающей дыхание, вполне ощутимой даже через экран. Но тут остается только – в духе той же Сони – уверять себя, что когда-нибудь, и может быть, даже скоро, все это закончится, перед нами (вновь) распахнется целый мир, и мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на наши теперешние несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой, и мы все будем счастливы. Как никогда раньше.