Роман Сарамаго начинается с интригующей фразы: «На следующий день никто не умер», – и ею же и заканчивается, и, в общем, раскручиванию, развинчиванию и, местами, развенчиванию именно этого фантастического допущения он и посвящен. Давайте, как бы предлагает Сарамаго, – в формате мысленного эксперимента – предположим, что в отдельно взятой стране вдруг ни с того ни с сего перестанут умирать люди. Звучит как что-то на райском, но это если все молоды и веселы. А если больные не выздоровеют, как по мановению волшебной палочки, а впавшие в маразм не выпадут из него? Уже не столь радужно-единорожно. А если вспомнить, что в соседних-то странах люди продолжают как ни в чем не бывало умирать – значит ли это, что можно устраивать (почти законные) туры в счастливую смерть? А что если причина всего этого – желание смерти – той самой, с косой и в балахоне – проучить людей, которые слишком много зла ей приписывают без всяких на то оснований.
Сарамаго придумывает эти и другие «а что если», устраивает правительственный и религиозный кризис, сопровождающийся забастовкой оставшихся без работы работников похоронных бюро, оживляет смерть, наделяет ее всевластием – и тут же сталкивает нос к носу (не забывая уточнить, что носа у нее как раз и нет) с ситуацией, которая категорически не желает поддаваться ее контролю. Интересно же посмотреть, как она будет выкручиваться. Интересно, как люди будут справляться с «комплексом проблем, который будет вызван к жизни отмиранием смерти», «в ожидании конца света, который все расставит по своим местам». Интересно, с каким бесконечным количеством парадоксов столкнется народ, «мечущийся между надеждой жить вечно и страхом никогда не умереть», потому, в конце концов, что «если мы не начнем умирать, то лишимся будущего».
Как написал в предисловии переводчик Александр Богдановский, который, вероятно, несколько раз вывернулся наизнанку, переводя все эти и еще миллион аналогичных шуточек:
Для Сарамаго слова – не столько строительный материал для создания образов, для выражения идей, сколько особый, независимый и отчасти даже враждебный мир, живущий по собственным законам, движимый по нарезанным бог знает когда – и главное, кем – колеям могучей силой инерции. С нею Сарамаго ведет постоянную борьбу, а вернее – тотальную войну, корежа, расплющивая, взламывая то, что принято называть «устойчивыми словосочетаниями» – нет в этом мире ничего устойчивого.
«Перебои в смерти» напомнили мне другой роман – тоже о смерти, и тоже с родом с Иберийского полуострова, хотя Сарамаго ироничнее, циничнее и, пожалуй, веселее. Если роман Мариаса напоминает размышления в бессонницу, то роман Сарамаго – скорее разговор на кухне в три часа ночи, когда в ход идут самые невероятные допущения и невообразимые теории. Выполненный при этом с большим мастерством. Но, как и в случае с Мариасом, ключевым становится попадание в резонанс с авторским стилем: если с самого начала удается влиться в поток бесконечных предложений почти без деления на абзацы и со встроенными диалогами, на всем течении этой реки можно получать гарантированное удовольствие; если первые пять страниц вызывают желание убивать, стоит бросить сразу – лучше не станет.
📓
Ну, как бы то ни было, все, что говорится о боге и о смерти, – не более чем россказни, и наша история – всего лишь одна из них.
#БеспорядочнаяРецензия