Прочитала новый роман Яхиной и еще раз убедилась, что мне не нужно читать Яхину. Возможно, в открывающей глаза «Зулейхе» все и было прекрасно, но у творческого метода Яхиной есть очевидные ограничения, которые сделали чтение беллетризированной биографии Сергея Эйзенштейна (для меня) почти невыносимым. Основное – потрясающая прямолинейность. Вдвойне потрясающая потому, что сама Яхина в послесловии и в промо-интервью повторяет, какой неоднозначной личностью был Эйзенштейн, любитель клоунады, пошлостей и аттракционов, главный идеолог юного советского кинематографа.
Эйзенштейн Яхиной, безусловно, интересен, но не как личность, а как художник на службе власти (внезапно главная тема весны в этом канале) и как художник, который творит историю. Режиссер, который визуализировал современные ему события в «Потёмкине» и «Октябре», и старину «Ивана Грозного», и совсем уж мифическую древность «Александра Невского», в этом смысле идеален. Да и тема действительно интересная. Тем интереснее, что Яхина ее практически закрыла, расходимся:
«Пусть <историей> владеют все – но не кто-то один. Пусть все рассказывают свои истории – свою Историю. И тогда в этом звенящем через века многоголосье потомки смогут расслышать надежду. Монополия же памяти преступна, ибо ворует у других. Более всего – у тех, кто еще не родился.»
Почему в звенящем многоголосье расслышится именно надежда, а не отчаяние, например, Яхина не поясняет. Как не поясняет и природу монополии: происки ли это авторитарной власти или талант художника, который сумел создать более убедительный образ.
В финале Яхина уподобляет Эйзенштейна Фаусту, который продал душу из желания познать все тайны мира, и за это стремление к истине в итоге был помилован. Вот только весь роман наводит на другую аналогию – пушкинский Сальери с его патологоанатомическим отношением к гармонии. Есть даже почти прямая цитата: «Манекеном не обойдемся, придется достать настоящий труп, чтобы разъять на куски». Аллюзию усиливает присутствие аж троих моцартов: учителя Мейерхольда, который «раскрыл секрет» власти над публикой, но любимому ученику рассказать «не пожелал»; вечного конкурента Дзиги Вертова, который снимал так искренне, что даже агитка про советскую промышленность пробуждала в зрителях самые нежные чувства; и постоянного соратника, оператора Эдуарда Тиссэ, который умел показать красоту самых обыденных вещей. Тогда как у Эйзенштейна «дар был редкого качества: в нем напрочь отсутствовало чувство прекрасного» и только «изображать пороки выходило мастерски».
Яхинский Эйзенштейн, взявшись творить Историю, всегда оказывался от нее в стороне: в Первую Мировую был еще юн и бегал с приятелями по рижскому взморью, Октябрьскую революцию застал в Петрограде, но воспринимал ее «как театральную постановку», в Гражданскую рисовал карикатуры на сослуживцев в воинской части где-то в Финляндии, там же во время Поволжского голода получал увеличенный паек молока (без этого акцента Яхина была бы не Яхина), в Великую Отечественную снимал в Алма-Ате «Грозного» на ленд-лизовский «Кодак». Кажется, Яхина парадоксальным образом закрывает в совруслите нишу, аналогичную западной литературе меньшинств – ту, где только индеец может рассказывать об индейцах, а белый нерожавший мужчина никогда не поймет чернокожую мать пятих детей. Только у нее это превращается в «не голодал в 20-е – не видел жизни, не расстреляли в 30-е – не художник». Позиция настолько агрессивная, что вызывает абсурдное желание возражать тупо из чувства противоречия. И от этого становится еще более тошно.
Можно попенять на феерически цветистый стиль: «три бочки абсента из яблок», «кровоточащие раны, вывернутые наружу», «резные губы» Зинаиды Райх (отличное название для команды на квиз) и Пушкина, который «пылал ко многим, а на некоторых даже женился» – но как будто и зачем. Лучшее в книге – анекдоты со съемок и тот самый оператор Тиссэ, который то летает на веревке над Одессой, то гоняется за свиньей по луже, и все это в идеальном костюме и с невозмутимым лицом. Потому что видит красоту в мире. Чего и вам желаю.
#БеспорядочнаяРецензия