Сегодня, извините, будет многобуков, но и повод солидный – второй роман Гузели Яхиной, которая взорвала эфир своей дебютной открывающей глаза Зулейхой.

«Дети мои», Гузель Яхина

Второй роман Яхиной категорически отказывается классифицироваться – и это не комплимент. В нем важен исторический контекст: 20-30-е годы, мутный и жуткий период становления Советской власти, когда выворачивались наизнанку революционные идеалы. Важно место действия – немецкая колония в Поволжье, основанная еще в екатерининские времена и сохранившая привычный для себя, но не очень привычный для России уклад. Фокус при этом сделан на «маленьком» герое, чтобы одновременно подчеркнуть, как незначительна отдельная жизнь на фоне большой истории, не желающей принимать во внимание истории частные, и как она ценна, как сохраняется в ней свет в самые темные времена. Вот только в интерпретации Яхиной эти темы не дополняют друг друга, а вступают в противоречие, которое она оказывается не в силах разрешить.

Роман сложно назвать историческим: он слишком замкнут на главном герое, а герой этот не только подчеркнуто незначителен, но и имеет специфический взгляд на происходящее. В первой же главе нам сообщают, что шульмейстер Якоб Иванович Бах боготворит немецкий язык. Он знает множество народных сказок, цитирует Шиллера и Гете, воображает себя романтическим героем: можно сказать, что литература если и не заменяет, то успешно затмевает ему реальность. Яхина демонстрирует это, включая режим магического реализма – и жизнь Якоба Ивановича становится сначала все более литературной, а затем все более чудесной (чтобы не сказать чудесатой).

Начинается все с того, что владелец богатого хутора на другом берегу Волги приглашает Баха давать частные уроки дочери Кларе. Его фамилия, Гримм, как бы предупреждает читателя: сейчас начнется сказка. Так и происходит: ревнивый отец настаивает на соблюдении дурацких условий обучения, девушку охраняет ведьмоподобдная старуха, ткущая бесконечную нить, дороги на хуторе ведут себя, как попало, а светлый пролесок оборачивается непролазной чащей, в которой каждая ветка норовит побольнее ткнуть несчастного шульмейстера. По мере того, как реальность становится страшнее: туже закручиваются советские гайки, в процветающую колонию приходят жестокие продразверстки, а вместе с ними голод – реализм становится все более магическим, вплоть до того, что в какой-то момент сказки, которые пишет в местную газету Бах, начинают сбываться.

Литературный эскапизм разрастается до такой степени, что начинает подменять реальность – вроде бы суперскилл, но с двумя большими «но». Во-первых, это сильно мешает той самой истории, которую хочет живописать Яхина. А она, судя по всему, хочет, потому что приглашает в роман Иосифа Виссарионовича, который ничего не добавляет по существу (мы же и так знали, что он – первопричина творящегося зла), но сильно добавляет к недоумению. В соответствии с логикой повествования, Сталин здесь тоже не совсем настоящий: он учится (почти безуспешно) играть на бильярде, вяло подумывает, кого бы ему в следующий раз «расстрэлять», и, приезжая с инспекцией в Поволжье, вырастает до неба – чтобы было жутче.

Во-вторых, удивительный дар Баха вступает в жесточайшее противоречие с заявленной скромностью героя: тихая жизнь «малых сих» как-то не предполагает способности изменять реальность. Эту сложность Яхина понимает и ставит дар выше героя: даже понимая, что самые нелепые и жуткие события из его сказок сбудутся, он не может перестать писать. Подобных парадоксов в жизни Баха достаточно: он обожает родной язык, но не может разговаривать – сначала заикается, а потом и вовсе немеет. Можно сказать, что его любовь скрыта в самых надежных глубинах души (где-то очень глубоко); но очень уж хочется – и Яхина, кстати, сама намекает на это в описании отношений Баха и Клары – назвать это импотенцией. Любовь Якоба Ивановича что к людям, что к языку, на первый взгляд великодушная и щедрая, на поверку оказывается отвратительно эгоистичной, опасной и разрушительной.