Недоантропологический дневник
〰️〰️
Давно не было этой рубрики.

Многие полевики делают записи во время исследования. Я — не исключение. Раньше вела записи в черном мягком блокноте, но когда записываешь в условиях толпы людей, смотрящих на тебя, влажности, пыли, открытого окна машины и солнца, то быстро переходишь на вражеский аппарат — телефон сами знаете какого производителя.

Хочу показать одну из записей, сделанную почти два года назад. Она не включает ряд важных элементов интервью/этнографической прогулки как метода исследования. Заметка показывает респондента и комбатанта, я специально не указываю конфликт, даты и место.

⏪Татка и Москва

Его настоящее имя *. Но он стал забывать своё имя, поскольку все его называют детским именем Татка. Для не_местных он Олег Петрович. Я настаиваю:

— Как ваше имя?
— Зачем оно тебе? Ты забудешь его сразу после встречи.
— Называть ваше имя – это проявление уважения. Я не могу с вами говорить без уважения. Иначе зачем мне с вами сидеть в одной машине?

Татка называет свои настоящее имя и фамилию.

Я сижу рядом с ним. И задаю вопрос:
— Вы воевали?
Он смотрит вперёд. На дорогу. Но через мгновение поворачивается ко мне и смотрит в глаза.
Я тут же отвечаю за него: «Конечно, воевал».
— Я не мог не воевать.

«Женя, помоги мне», -- говорит он мне. И дает мне лист бумаги и ручку, чтобы я делала записи. А чтобы мне было удобнее записывать, дает большую табличку с названиями направлений. Одно – название столицы. А другое – то самое название села, где в 2020 г. я испытала самый большой стресс за все время полевого сбора.

Ручка плохо пишет, в машине одновременно жарко и влажно. Кондиционер – только естественный, залетает мошкара да сухие листья. Я в черной длинной футболке, в которой можно спрятать только что наеденный арбуз.

На обратной дороге Татка показывает мне населенные пункты, горные реки, фейхоа и уже не существующие дома сванов. Я прошу его остановиться и спросить, где продают не привезенные, а местные арбузы. «Вот здесь спрошу. Подожди. Не выходи из машины».

Он дотрагивается до моего запястья и немного приближается ко мне, отстраняясь от руля машины. Спрашивает цену и вполголоса мне говорит, что едем дальше.

А я смотрю на свое запястье и думаю о том, сколько крови на той руке, что до меня дотронулась.

Сзади житель Москвы пытается подслушать наши разговоры о прошлом. «Стойте, мне тоже интересно!» Здоровый мужик на заднем сидении предпринимает несколько попыток влезть в наш с Таткой разговор и узнать побольше. Но Татка хитро улыбается и выдерживает паузу, чтобы проигнорировать любопытство человека из столицы. «Что он поймет?» -- доносится до меня со стороны Татки. «Москва разве поймет?»

Пассажир сзади внезапно спрашивает: «А что это за долбанные птицы, что издают дикие звуки и мешают мне спать?» Мы переглядываемся с Таткой. Я спрашиваю его: «Ну, что? Не будем ему говорить, что это цикады?» Татка смотрит на меня с укором. Я отвечаю москвичу: «Это не птицы, это насекомые». «Ну, какая разница, они мне мешают спать!»

Когда мы въехали в столицу, я попросила Татку проехать по той улице, где я успела пожить в 2015:
-- Ты точно помнишь, что это здесь?
-- Уверена. Столько лет прошло, но я обязательно узнаю.
Он везет и переживает, что я не помню. Но за время сбора полевого материала моя память стала только острее. Но не на даты и не на лица. На голоса.

Мы проезжаем квартал от набережной, и я понимаю, что ту маленькую пекарню со слойками и яблочной начинкой внутри перенесли еще на квартал выше. Я выхожу из машины и здороваюсь с пекарем. Но впереди меня две местные женщины скупают всю выпечку. Смотрю на них устало и отчаянно. Одна из них не выдерживает: «Вы так на меня смотрите!... Хотите, чтобы я оставила часть?» В ответ я уверенно киваю. Мы обе рассмеялись. Высокая худощавая пекарь спрашивает меня, сколько мне с собой слоек, а я протягиваю ей купюру и говорю, что на все. Беру большой самодельный поднос из картона и фольги, и радостно поворачиваюсь к машине, а Татка уже вышел из машины и улыбается: